| Новости | Расписание богослужений | Паломническая служба | Храмы | Библиотека | О нас |
Система Orphus
Старец иеросхимонах САМПСОН (граф Сиверс) 1898—1979

 

"Сокровище Богопознания — покаянием"






Старец иеросхимонах САМПСОН






(Житие Святого Преподобного Сампсона многострадального, исповедника нашего времени. Письма. Воспоминания о нем)

МОСКВА «СОВРЕМЕННИК»
1994



Вступление

Настоящее жизнеописание старца иеросхимонаха Сампсона составлено его духовными чадами, которые окормлялись около него многие годы и сохранили его письма, магнитофонные записи бесед с ним, а также имеют личные воспоминания о Старце.

Пусть эта книга, написанная от искренней привязанности и благоговения к Старцу, послужит к оживлению и усилению духовных связей чад Старца с их приснопамятным наставником, пусть привлечет она к нему сердца и тех, кто не имел утешения знать его лично, пусть научит всех нас понимать, любить и по мере сил выявлять и в себе такой же светлый облик, который имел незабвенный отец Сампсон.

Пусть жизнеописание этого замечательного Старца не только доставит утешение людям верующим, но и покажет по мере понимания неверующим, какое богатство духа, какую силу милосердия, любви, проницательности развил этот дивный Старец из недр Русской Церкви, из наследия Вселенского Православия, древнего и русского монашества, к которым он принадлежит всем своим существом и под воздействием которых он вырос и воспитался. И пусть, видя это и следуя этими путями, они почувствуют красоту и силу Православия, почувствуют правду и крест Русской Церкви, ощутят действие благодати Божией, и с радостью в сердце увидят в Церкви оплот Истины Божией на земле, сокровищницу высоких благодатных дарований и путь к небесному блаженству.

Пусть помнятся слова великого Старца, выросшего в семье англиканского вероисповедания, о Православии, служению которому он посвятил свою жизнь:

"...только христианство, только усвоение и познание Христа, не рекламного Христа, не церковного Христа, а живого Христа, не искаженного, не католического, не протестантского, православного, настоящего, живого Христа, в этом заключается вся радость и утешение моей интересной, но очень скорбной жизни".

"Это моя личная сокровенная жизнь. Если бы меня спросили, что если бы я умер и опять ожил кем бы я хотел быть, я опять бы сказал: "Непременно монахом, непременно! Русским православным священником и непременно схимником!" Высшего блага и высшей награды на земле человек не имеет как быть священником и схимником. Если, конечно, закон Христов будет у него основной".

ЮНЫЕ ГОДЫ О. САМПСОНА

"Блажени чистыи сердцем, яко тии Бога узрят" (Мф 5:8)

Старец иеросхимонах Сампсон (его фамилия — Сиверс*) родился 10 июля (27 июня по церк. стилю) в 1898 году в г. Санкт-Петербурге в день преподобного Сампсона Странноприимца. Отец Батюшки — граф Эспер Александр Сиверс — получил высшее военное образование в Академии Генерального штаба, затем был начальником штаба генерала Рузского, командующего Северным фронтом под Ригой, в чине полковника.

До фронта Эспер Сиверс был личным советником и другом императора Николая И. У царя много было печалей и неприятностей в те годы. Император часто посещал семью Сиверсов. Он приезжал на "Ваньке" (так в шутливой форме называл император своего скакуна), в потертом военном сюртуке, душевно беседовали за столом. Император брал тогда еще маленького Батюшку к себе на колени. В такой домашней обстановке император отдыхал.

Отец Батюшки был благородный человек, он страшно боялся обидеть любого человека. Любил раздавать милостыню. Для него было особым удовольствием прятать деньги и вещи от семьи и после раздавать людям. Больных животных лечил, ухаживал за ними. Рисовал замечательно, языки знал поразительно, семизначное число умножал ,в уме. Батюшка говорил об отце: "Он никак не мог понять, а зачем это — верить, и как это — верить? У него не было какой-то клетки в мозговой коре".

Дед Батюшки — известный академик, профессор Академии художеств. Работы его до сих нор хранятся в Зимнем дворце и в некоторых храмах г. Санкт-Петербурга, в т.ч. в Исаакиевском соборе. Дед находился на дипломатической службе и состоял в союзе Академии художеств. Он был прекрасный живописец, окончил итальянскую школу живописи.

Прадед, граф Александр Сиверс, был декабрист. После разгрома декабристов на Сенатской площади бежал в Италию и там умер.

А прапрадед Батюшки, граф Иван Севере, был один из сподвижников императрицы Екатерины II. Он был министром иностранных дел. Очень образованный, интересный, мудрый человек, Екатерина II очень ценила его за большой, разносторонний ум и подарила ему большое имение. Портрет Ивана Сиверса находится сейчас в Третьяковской галерее. "Умный Сиверс, заставивший своей серьезностью воздержаться Левицкого от улыбки, от которой не спасли священника седины и слезящиеся старые глаза"**

* Справка из гербовника: Сиверсы — графский и дворянский род, происходящий из Дании, в конце XVII века переселившийся в Швецию, а затем в Прибалтику.

** "Искусство". С.362.М., 1969 г.

О матери своей Анне Васильевне Батюшка говорил: "Моя мать — англичанка, окончила консерваторию в Лондоне, образованный, разносторонне образованный человек. Приехала в Россию нечаянно, по весьма неожиданным обстоятельствам. После окончания консерватории она была обручена с индийским принцем, который должен был после венца увезти ее в Индию. Он был наследником престола индийского короля. Накануне свадьбы в Высокой Англиканской Церкви она узнала, что он нечестный, он имеет наложниц. Она поняла, что этот брак немыслим, и решила с ним расстаться. Послала визитную карточку ему, что свадьба не состоится и чтобы он оставил ее в покое. На это он прислал своих людей и сказал, что по закону востока она будет зарезана. Ей пришлось скрываться у своих теток, а потом пришлось бежать. Она села на какой-то пароход, который шел в Либаву, и, не зная ни одного слова русского языка (она владела только английским, французским, испанским и итальянским), бежала в Россию. Добралась до Либавы, от Либавы попала в Псков. Там она нанялась гувернанткой к какому-то богатому купцу, воспитывала его детей как англичанка. Потом нечаянно попала в Петербург и там встретила моего отца на балу, познакомилась и осталась навсегда в Петербурге. Приняла русское подданство и выпросила согласие, чтобы все дети были крещенные в Англиканской Высокой Церкви".

Была у Батюшки сестра Ольга и брат Александр. Ольга уехала в 1922 году в Лондон, где и осталась жить. А брат Александр погиб в Баку во время нэпа: он сопровождал делегацию американцев до Баку, потом до границы Персии, заболел там тифом и погиб.

С детства Батюшка получил от матери глубокое религиозное воспитание. Анна Васильевна "имела круглый год обычай утром читать Евангелие и молитвы, конечно, на английском языке. И я вместе с ней, помню, ежедневно, семи лет читал утренние молитвы и молитвы на сон грядущий на английском языке, стоя на коленях на ковре пред огромной иконой Благовещения, работой моего дедушки. И таким образом она в меня уже вселила с детства эту потребность в молитве. По воскресениям она собирала нас, детей, и занималась с нами законом Божиим. На картинках толковала нам Новый Завет и перевод молитв на понятный для детей язык. И так каждое воскресение. Отец в воспитание не вмешивался...

В 1909 году, в год смерти Чайковского, мне было 11 лет, мы жили в Траеках в Финляндии за Петербургом на даче. Я занимался своими делами, то есть строил какие-то шалаши, какие-то комнаты... И пришла одна еврейка к маме по каким-то торговым делам. А я пробежал мимо, занят был мыслями, как я буду что-то строить (это было в последний год до озарения меня Православием). Она спросила:

— Это Ваш сын?

— Мой.

— А Вы знаете, что он будет из чреды Аарона?

Мама поняла, в чем дело, а потом только рассказала.. То была не простая еврейка. Она очень внимательно всмотрелась в меня, что-то увидала над моей головой, как она потом сказала матери. Из чреды Аарона — священников."

Отрочество Батюшки проходило необычно. Его интересовали все вероисповедания, с которыми он встречался в Петрограде. Он кропотливо их изучал, очень часто ходил в православный храм.

"Я пришел один раз в храм "Спаса на водах". Это маленькая церквушка была построена в память погибшим в Цусимском сражении. Цусима — это русско-японская война. Там все иконы погибших кораблей были собраны и списки матросов и офицеров погибших кораблей. И вся церковь была исписана фамилиями и именами, и обратная сторона икон — списки погибших. Настоятелем был о. Михаил, ученик Иоанна Кронштадтского, прозорливый старец. Ему было 90 лет. Бывший матрос.

Моя мать оставалась в храме Англиканской Церкви, а я пешком один — в Русскую Церковь. Очень мне нравилась русская литургия. А пел хор моряков в форме Балтийского флота. Замечательно! Ну я, конечно, ничего не понимал, для меня русский язык был очень трудный. Это было уже в 1909 году. Наконец, я подошел к отцу Михаилу. Как-то сам подошел к Кресту. Он заметил, что я хожу каждое воскресение.

— Как тебя зовут? — Эдуард.

— Эдуард и ходишь к нам? А что тебе нравится? Я говорю:

— Все нравится у вас. Я хочу быть православным.

— Тогда, — говорит, — как читаешь в молитве Господней: "Да святится Имя Твое", ты мне объясни, пожалуйста, что значит "Да святится Имя Твое"?

Я тик-мик, тик-мик...

— Ну ведь не знаешь? Какой из тебя православный? Через год приходи и будешь православным.

Я с носом так и ушел. Провалился публично при всех.

У меня не было настоящего духовного отца. Я всегда был один с собой. У меня закладка была большая, милостию Божией: именно молитвенное делание, уходишь глубоко в самого себя, к совести своей: ни на какой подсказ не надеялся, а только на проявление воли Божией: "Имиже веси судьбами покажи!" — и, бывало, показывалось".

Духовным же чадам:

"А вы устроены иначе. Бог вам дал человека-духовника, потому что у вас закладка была другая сначала. Вы пришли к Богу другим путем.

Вы представьте себе: 12-летним мальчиком, когда я милостью Божией познал Бога и Православие, совершенно одинокий, брошенный Эдька, должен был противостоять отцу, матери, сестре, брату и родственникам. И так уйти в себя, и так молиться, чтобы не поколебаться и никак не биться с ними и против них, чтобы быть именно таким, каким именно показалось быть по духу.

Вот именно это привело меня к монашеству, потому что я узнал монашество 12-летним мальчиком. Я тогда ребенком знал, что люди мне не подскажут. Это мне подскажет Сам Бог каким-нибудь путем. Так оно и было.

И когда я убедился, уверился, что Православие есть единственная Истина на земле, единственное благодатное общество, сохранившееся от катокомб, от Господа, от святых Апостолов, — мне было ничего не надо! Этому я подчинил все! Это было смыслом моей жизни. То есть: Вечная Вечность и путь спасения через Православную Церковь! Значит, Православие, и быть в Православии, то есть в ограде Церкви, — и я обеспечен своим спасением, если буду сохранять законы Христа и учение Православной Церкви.

А помощь мне — отцы Церкви, учители Церкви, пастыри, но не други: други мне будут только мешать, расхолаживать и отнимать время.

Монашество есть "монос" — быть в самом себе. Всегда один. Не потому, что я не доверяю, но я сам собой! Сам в себе, потому что вот эта детская молитва Иисусова: "Помилуй меня!" — она оставалась в силе, и даже когда я оставался в тюрьме, мне не было страшно".

У Батюшки были выдающиеся способности, и родители с радостью смотрели на него, как он возрастал, какой путь он изберет, столько дарований было в мальчике — прекрасно шла учеба, и музыка, и спорт, и конный манеж, и строительство.

Но несмотря на множество дарований, будучи еще ребенком, Батюшка тянулся к одиночеству. Это Богообщение давало начало монашества, потребность уединения. В то время Батюшка не знал ни "Иисусову", ни "Всемилостивую", форма Богообщения была другая. Батюшка рассказывал:

"Я тогда по-своему сочинял 3 — 4-словные молитвы, перечитывал их бесчисленное множество раз. Я прочитывал молитву Господню на 4-х языках, она мне была знакома. По-русски молитвы Господней я тогда не знал.

Я ежедневно ходил в Православный храм, чтобы только послушать: "Иже на всякое время и на всякий час, на небеси и на земли поклоняемый и славимый, Христе Боже наш!.." — Это слаще меда. Эта первая молитва, которую я изучил. Я ее читал по 100, 200 раз. Не "Отче наш", не "Святой Боже", а — "Иже на всякое время и на всякий час..."

А потом — "Упование мое Отец, прибежище мое Сын, покров мой Дух Святый, Троице Святая, слава Тебе!" — святого Иоанникия Великого. Поразительная молитва, не наешься ею! Она почему-то мне понравилась. Потом Евангельский текст: "Вся мне предана суть Отцем Моим, и никтоже не знает Сына, токмо Отец, ни Отца кто знает, токмо Сын, и Ему же аще волит Сын открыти!" (Мф 11:27).

Меня так поразило! Это есть все!!!

А Божию Матерь я узнал позже.

А потом: "Сподоби, Господи, в вечер сей без греха сохранитися нам..." Помню, я ходил по лесу мальчиком и читал эту поразительную молитву — "Сподоби, господи..." Она пелась во мне.

Я ходил на каждую службу, тайком от родителей. Ради этих молитв ходил я в Храм. Литургия была еще для меня непонятна. Но это было влечение сердца, призвание сердца.

Вы посмотрите, каждый по-своему устроен, каждый по-своему был и бывает призван ко спасению, каждый идет своим самостоятельным путем!

В Петербурге был такой букинист Тузов в Гостином дворе. Он торговал духовной литературой. Тайно от родителей я часами рылся в этой сокровищнице, покупал на свои серебрушки книжки и прятал в комнате.

В 1914 году была первая империалистическая война. Я, наконец, получил собственную комнату: отец уехал на войну начальником Генерального штаба Армии генерала Рузского под Ригой, а я занял его кабинет. Там, наконец, я повесил свою первую икону, появилась лампадочка, свечи, и там я стал уже спокойно заниматься изучением этой духовной литературы. Я читал на всех языках: на немецком, на французском, на английском, и сличал и сравнивал, где кто прав. Хорошо изучил католичество, протестантство, французское реформаторство, учение Цвингли, Кальвина, и все это меня занимало. Целиком был занят изучением религии, вероисповеданий. Гимназию я кончил хорошо, блестяще, могу сказать, потому что тогда я получил все-таки приличное образование: четыре новых языка, греческий, латынь и даже древнееврейский. И мне была открыта дорога в университет или другое высшее учебное заведение без экзаменов. Я избрал себе Медицинскую Академию, поступил туда студентом и стал заниматься медициной. Запирал себя в морге и приучал себя к трупам, упорно над ними работая. Но только благодаря тому, что я много по-своему молился, по-разному молился, это терпение — оно все-таки превзошло.

Тогда решался вопрос, когда же я буду знать правду, кто же прав — католики, протестанты, православные, армяне — или еще кто-то. Этот вопрос был решен окончательно чудесным образом: однажды я пришел в часовню к Нерукотворному Спасу в доме императора Петра Великого и во время молебна перед этой чудотворной иконой я получил, скромно говоря, озарение. Я видел то, что люди не видели. И мне стало ясно, что именно только Православие сохранило благодать Святаго Духа, преемственную от святых Апостолов, чего я и искал.

Очень, конечно, этому помогли занятия уроками закона Божия у православного батюшки. Вот это воспитание, золотое воспитание у протоиерея Николая Писаревского, магистра богословия, который умер настоятелем Волкова кладбища в Петербурге, — оно меня утвердило в том, что именно Православная Церковь сохранила абсолютную, подлинную истину благодатности и преемственности от святых Апостолов, и, следовательно, таинства и Богослужения и сила благодати Святого Духа тоже сохранились в Православной Церкви. И закончил я гимназию с хорошей отметкой по закону Божию. Программа была очень интересная. В наше время семинария может позавидовать — сколько мы знали тогда! Ведь мы проходили катехизис и все предметы, которые даются в семинарии в наше время. И без экзаменов, конечно, я мог поступить в Академию Духовную, если бы я захотел. Но я боялся оскорбить мою мать, причинить ей страдание, приняв православие. И вот этого удобного момента я ждал, по-своему выпрашивая милость Божию и Благословение Божие на это великое событие — стать православным человеком, а не каким-то смешным еретиком Высокой Англиканской Церкви, не имеющей ничего общего с благодатью Святого Духа, потому что Англиканская Высокая Церковь получила преемственность от запрещенного католического епископа, который рукоположил себе в помощь запрещенного католического епископа. Это было началом Высокой Англиканской Церкви. Эту нелепость я осознал уже с детских лет, когда докопался до истоков происхождения Высокой Англиканской Церкви. Значит, в ней никакой Евхаристии, никакого таинства — и речи не может быть.

Мне не давался церковно-славянский язык. Старцы на это сказали: "Может быть этому мешает, что вы не православный". После миропомазания я стал легко понимать церковно-славянский язык".

И только в 1918 году, когда Батюшке было 19 лет, он решил вопрос о принятии православия:

"Было воскресение, день Великомученика Целителя Пантелеимона... За завтраком объявил: собираюсь ехать в Петергоф".

Приехал в Петергоф, зашел в церковь Целителя Пантелеимона — бывшая военная церковь. Священник выделил мне комнату, положил жребий за икону. Я всю ночь не спал, читал акафисты, каноны. Утром открыл жребий — "Сергий".

Священник протоиерей Иоанн понял, что Радонежский. Сторож вынес аналой на середину храма, и он вынес ящичек крестильный, и крест, и Евангелие. "Ну вот, теперь давайте исповедуйтесь, я вас миропомазаю". Читал из требника, что полагается вновь обращенному о миропомазании и нарек меня Сергием. Сказал: "Отныне вы православный! Подойдите, когда я буду причащать". Я подошел. Кто пел, не помню, кто читал, не помню. Это событие было настолько важно, что даже пение и чтение было мне безразлично. Он вышел: "Со страхом Божиим..." Я стоял уже. "Подойдите!" — и причастил. Чувство сияющее, не сравнить ни с чем. Он меня отпустил домой. Я пошел бегать по парку в ликовании. И так было часа четыре, пока не выдохся физически".

ПОСЛУШАНИЕ В ОБИТЕЛИ САВВЫ КРЫПЕЦКОГО

"Там я полагал начало. А дело было так. Надо было мне как-то провести летний отдых. И мне втемяшилось почему-то непременно устроиться в русский монастырь. И так я как-то об этом глубоко думал и как-то про себя молился, чтобы Господь имиже весть судьбами устроил.

И вот я иду по Моховой улице. На углу церкви праведного Симеона — моего будущего святого — и Анны встречаются мне два монаха Гервасий и Протасий. В рясах с крестом, с четками, только в шляпах... И подходят ко мне: "Молодой человек, о чем вы задумались?" Мне было 19 лет, я посмотрел на них — явные посланники Божии. Я говорю: "Мне бы хотелось познакомиться с монашеством и поступить в монастырь для того, чтобы узнать на месте, что такое монашество". — "Так, молодой человек, идемте вместе". Я говорю: "У меня сейчас денег с собой нет и надо вещи кое-какие взять". — "Вот мы и условимся, возьмите сундучок ваш и самое необходимое и приходите сюда к паперти праведных Симеона и Анны". (А я жил на Моховой, где жил министр внутренних дел Дурново, знаменитый царский министр. В этом доме у нас была большая квартира. Моховая, 12). — "Заберите с собой немножко денег на билет, рабочее платье потому что вы будете работать".

Вот я и явился. Маме сказал: "Я поеду в русский монастырь отдыхать." — "Ну, Эдя, поезжай".

Я явился. Они ждут, Протасий и Гервасий. "А мы взяли на вас билет, поезд отходит". Я не помню, с какого вокзала, на Псков. И поехали. Доехали до станции Торошино, проехав Псков.

"Вот мы и приехали, будем вылезать. Пойдем на станцию, там есть наше подворье, там стоит наша лошадь и бричка".

Какая-то маленькая часовня деревенская и при ней какой-то домик, какой-то монах там был. Вот и подворье. А рядом большой пустой дом был, заполненный ранеными и вояками, была гражданская война. Мы сели в бричку и поехали в монастырь, 26 км лесом по проселочной дороге. Болота, кочки и палки. Комаров — тучи. Помню, я здорово испугался. "Куда я еду, куда меня везут?" А дело сделано, я еду. Подъехали к какому-то небольшому озеру, проехали озеро. Вокруг озера — и обитель стоит. Маленький монастырь, огромные стены. Прежняя крепость Ивана Грозного, воевали с ляхами... Постучали. Ворота были закрыты. Прямо к Игумену. Игумен Василий — мой будущий хозяин, которого я возил, будучи кучером.

Маленькая такая, уютная-уютная обитель. Посредине обители кирпичный храм с одним приделом. По стенам — деревянные строения: баня, прачечная, трапезная, покои игумена, братский корпус, амбары, где хранилась мука и все богатство, которое давала нам земля, чтобы прокормиться. Скотный двор — за оградой, отдельно по всему монастырю могилы и надписи: схимник такой-то... Схимники лежат... Оказывается — все это непокорные бояре, которых Иван Грозный насильно постригал, и здесь они умерли. Там много их было.

...Игумен принял меня очень ласково. Когда я вошел, игумен даже встал, увидев мою окаянную персону. Поговорили очень хорошо. Велел меня отвести в рухольную, это склад, куда сдают вещи. Велели снять мой костюм, ботинки, галстук и т.д. И дали мне латаный подрясник какого-то покойного монаха и лапти. К лаптям, конечно, портянки. И скуфейку покойника-монаха. Сундучок отобрали: "Когда вы уйдете из монастыря, получите его обратно. Пока живете в монастыре, сундучок будет у нас. Умрете — сундучок пойдет на пользование кому-нибудь. Теперь пойдем, посмотрим келию вам." В келии стояли козлы, на козлах — доска, на доске — мешок, набитый сеном, и такая же подушка. Такое старое, очень ветхое одеяло, похожее на какую-то портянку. Гвоздь. "Вот на этом гвозде будете вешать ваш подрясник." Икона Божией Матери. Крест над ней, на столе керосиновая лампа, псалтирь, правильник, Евангелие на славянском языке... ну и все. "Вот, будете здесь жить".

Здесь в рясофоре Батюшку нарекли именем Александр в честь св. Александра Невского.

Ну и все. Живи как хочешь. Вот настоящее монашество, не то, что мы живем.

А на завтра на работу. Первое послушание было мыть коров. Там было 48 коров. Носить воду, конечно, из "качалки"... они тогда не ранены, обе руки были, я был такой ловкий, я спортом занимался до расстрела.

Сначала я мыл коров, потом мне предложили попробовать доить коров. Монахи стирали, монахи гладили, штопали, ухаживали за скотом. Женского персонала ни-ни. Если богомолка придет одна на воскресенье, то за ней караул специальный, чтоб никуда не уклонялась. В воскресенье, в двунадесятый праздник, в Преображение — пять богомольцев. Некому. До ближайшего селения было 10—15 км болотом, далее — деревни. Большей частью монастырь посещали старички. Остальные работали — ведь лето.

А потом мне предложили на кухне дрова рубить и помогать повару картошку чистить. Потом перевели меня на тесто: тесто месить в хлебную. Огромный чан, куда я должен был всыпать 2 мешка муки, завести эту брагу специальную, Затем воды, столько-то ведер конских, а потом я начинал уже мешать. Большое весло — и вот ходишь вокруг чана часа 3—4, месишь это. Опираешься, конечно, в живот, потому что невозможно тяжело. И когда тесто вскиснет, тогда начинаешь оттуда вытаскивать. Пекарь приходил уже на готовое тесто.

Потом меня посадили кучером игумена. Дали мне хорошую лошадь, рысака, бричку. Красавица была такая, названием Звездочка. Она меня очень любила, такая дружба с ней была... Я игумена возил на станцию, возил к властям, в сельсовет.

К нам стал приезжать агроном, описывали наше имущество, сколько у нас запасов разных. Потом послали нас драть кору, обложили нас налогами. Потом игумен вызывает и говорит: "Ты пойдешь в село Никандрово за поросятами. Нам надо платить налог мясопоставки, а у нас мяса нет. Значит, разводи свиней и сдавай государству. Надо это начинать". Вот меня, голубчика, и послали за поросятами. Дали мне большой мешок:

"Ну, Александр, иди! Лесом пройдешь, село пройдешь, в общем километров 40 пешком, не заблудись". Село Никандрово, недалеко от Никандровской пустыни преподобного Никандра Псковского. Знаменитая Никандрова пустынь. Я добрался туда, нашел эту избу, где условились продать двух поросят. Этих поросят — в мешок и пошел в монастырь. Весь я мокрый, они пищат, кричат, прыгают там в мешке, ведь он же неудобный, а мне идти еще пешком. Вот я помучился, помню, что даже плакал. Притащил домой. Они живы оказались, не подохли, ничего. А я шел долго, часов восемь, еле живой добрался.

Но вот дали потомство. Все отходы от пекарни, от трапезной шли на корм. Пошла мясопоставка. Знаменитая штука была.

А потом вызывает игумен: "Ты будешь табунщиком." 42 лошади было, и надо, значит, их пасти. Я был наездник хороший, с детства приучался к верховой езде. Любого скакуна я держал в руках. Мне дали хворостину подлиннее, сел я на лошадь без седла и погнал в лес. А за лесом поле, там волки. "Смотри, Александр, чтобы волки не съели ни одной лошади, а то мы с тебя спросим".

Всенощная в субботу, а мне лошадей пасти всю ночь. Звонят к обедне, а я гоню своих лошадей домой. Лошадей пасли в пустыньке. Это была просто изба в лесу. Там сидел кот, петух без кур и множество тараканов. Но представьте себе: что за саженная ночь, глухой лес, тишина, бесов полно. Я — молодой послушник, инок Александр, и вот надо мне там всю неделю жить, ночью пасти табун, загонять в монастырь и возвращаться сюда. Ну что же: послушание есть послушание.

Хотя это был именно животный страх. Меня бесы дразнили. Тогда я был неученый человек по монашеской части, в этих вещах не разбирался. У меня была икона Божией Матери, керосиновая лампа, 25 фитилей, Псалтырь, Евангелие, четки. Запас пищи брал каждую пятницу в монастыре на неделю: бутылочку масла подсолнечного, крупу, муку, хлебца свежего. Надоедало мне плитою заниматься. Клубнику собирал, сушил, пил чай.

Петух приходил ко мне. Погуляет, погуляет — опять приходит ко мне. Он как мышь. Я его приучил приходить в определенное время ко мне — получить свою крупу. Ни замков, ничего не было.

Приходили ко мне ночные гости, изгнанные бояре, князья. Я их кормил, чем мог, они меня благодарили за прием и ночью же уходили.

Зато в выходной день — Воскресенье — полагался отдых. Я к обедне поздней уже ходил. После обедни трапеза из трех блюд и можно было поспать, а то ведь подъем в 4 часа. А как же — не успеешь ведь ничего сделать. В 5 часов уже все выходили на поле. Ни завтрака, ни обеда. Какой там завтрак, это барыни только завтракают. В 11 часов — звонок в колокол, собираться с работы в монастырь. После трапезы полагалось полтора часа отдыха. Потом опять звон на работу. С утра до 5 часов, до выхода на работу, в трапезной читали утреннее правило. Вся братия, кроме старцев, которые были неспособны читать. Схимники были. Отшельники были. Интересная братия была. Молодых не было. Там было 3—4 человека с Афона — за участие в ереси "имябожников". Их лишили сана, и они были под запрещением, на общих работах наравне со всеми. Братию впоследствии частью погубили, частью расстреляли, они разбежались. Там много погибло. "Имябожников" Афон выгнал из Пантелеимонова монастыря. Они придумали, что произнося имя Иисус, мы соединяемся с Самим Господом, поэтому не надо никакого причастия, никакой исповеди, никаких таинств. "Прелесть". (Так называют уклонение от истины).

Мы выходили на заре. Солнце поднималось. Мы были уже готовы. Это я сам на себе испытал у преп. Саввы Крыпецкого, и как было тяжело. Как пьяный идешь, а надо идти. "Юбки" свои подняли повыше, чтобы не мешали, — веревочкой, "хвост" (свои волосы) закинули за скуфейку, чтобы они не мешали. Игумен уже ждет. Он первый ждал всю братию, сколько бы их не было. А литургию служили три старичка: двое пели, а один служил — не способные ни к каким работам. Бывало, даже повар бросает чистить картошку и идет петь на клирос и читать часы, потому что некому — все на работе... А какие синодики там! О, это книги, а не синодики. И все прочитывалось за каждой литургией: за благодетелей и строителей за сотни лет, со времени Иоанна Грозного, и все эти бояре, все записаны там. А сколько было братий умерших, все были там. Они любовно читают их, полуслепые, с катарактами. И горе, если он как-то прочтет! Недопустимо! Проскомидия была у Саввы Крыпецкого три часа. А гласное поминовение было только новопреставленных, а в Воскресенье и в Господнии праздники "со святыми" не пелось. Там был строгий устав".

Последним послушанием Батюшки в монастыре Саввы Крыпецкого было проповедовать братии. Дали ему в собственность библиотеку. В большие праздники облачали в стихарь, и Батюшка поучал братию прямо с амвона. Об этом донесли в Александро-Невскую Лавру архимандриту Макарию. После он рассказывал самому Батюшке, как о нем донесли из монастыря Саввы Крыпецкого. И когда Батюшка поступил в Лавру, он его уже знал: "Дайте на Вас посмотреть, кто Вы будете такой, я Вас давно знаю". Без благочинного ничего не делалось, и он знал, что советом старцев решили просить Батюшку, чтобы он поучал. Темы были: "о дисциплине, о послушании, о свойствах смирения".

Монастырь Саввы Крыпецкого был для Батюшки экзаменом, был промыслом Божиим, Господь готовил его в монахи.

РАССТРЕЛ

Искренне полюбив инока Александра, вся братия пришла в ужас, когда его арестовали. Игумен организовал дежурство около тюрьмы. Арестовали Батюшку в 1919 году, ошибочно думая, что он из царского рода.

"Комиссар говорит: "Вы похожи. У нас есть карточка Великого князя Владимира (Иверского)." Они перепутали. Но пришли человек двадцать вооруженных, с лентами через плечи. Комиссар был человек. В белой рубашке, в правой руке револьвер, а в левой я был. "Держитесь за меня, ни полшага от меня, вас могут сейчас повесить. Я вас не дам им." И он повел меня.

— Он вас не расстрелял? А кто тогда?

— Вагонщики. Северный вагон на путях. Я сидел 22 дня в этом вагоне. Допросы ночью.

— Там много вас было?

— На каждой доске четыре человека. Это были преступники, убийцы. Они убивали друг друга. Меня они не трогали. Я получал передачу из монастыря каждый день — бачок молока, творога и большую буханку хлеба — и кормил всех. Я весь во вшах и т.д., и не вообразить!.. Расстреливала бригада. Этого комиссара не было, он только сопровождал. Он довел до какого-то здания, а оттуда меня повели в вагончик с решетками. И мне совершенно не было страшно, я был не один. Кто-то был со мной, какая-то сила, какой-то луч радости. Если меня поставили к стенке — я был совершенно спокоен — значит, так нужно, потому что Он смотрит на меня. Он попустил этому быть, значит, так нужно. Я никогда за всю жизнь, даже тех, кто расстреливал, не осуждал, извинял и оправдывал. Они исполняли приказ, свои обязанности. Им приказывают, они делают. У них нет мужества сказать: "Нет, не буду!" Это единственная их вина. Но эту вину с них снимет Господь, потому что их никто не научил.

Стреляли из ружья в 10—15 шагах от меня. Человек 6—7. Мне стало жарко, попали в руку. Это было под Покров 1/14 числа.

Подобрали меня монахи. Они караулили. Ночью — украли. Я помню, подошел ко мне кто-то, ковырнул меня: "Готов". И ушли. А монахи были под стогом сена: Мардавий и Власий. У них были приготовлены красноармейская шинель, фрунзенский колпак, белье. Одели меня и повезли на вокзал. Под видом раненого красноармейца увезли меня в Ленинград на квартиру к маме.

— Получайте сына.

А она англичанка. Она владела собой. Сказала: "Большое спасибо, большое спасибо, большое спасибо!" Мама:

— Эдя, что ты хочешь? Что бы ты хотел?

—  Я хочу: пойдешь на Невский проспект, у Казанского собора есть дом, второй подъезд, поднимись на третий этаж, табличка будет: "Протоиерей Прозоров Василий Васильевич", скажи, чтобы он пришел.

— А-а-а! Ты не наш! Ты все-таки русский?! — Да, я давно русский!

— Как тебя звать?

— Сергий.

— Так я и знала...

— Это случилось, когда я ездил в Петергоф.

— А, помню, помню, мое сердце меня не обмануло.

И она привезла его через час: "Вот Вам привезла духовника," Она спрашивает: "Что требуется Вам? — "Принесите столик, больше ничего. Скатертью покройте". В рясе был. Красивый! Справа поставил подсвечник, разложил необходимое. Зажглась свеча. И кратко меня поисповедовал, очень кратко. Причастил. И первый раз за трое суток я заснул. Я не мог спать от боли. Все кости у меня были разбиты, и малейшее движение... страшные боли. Я заснул крепким сном".

В ГОСПИТАЛЕ

"Проснулся я от страшной боли. Мама подошла: "Что бы ты хотел?" — Меня непременно увезти в госпиталь". И меня привезли в Семеновский госпиталь. Обработка была дикая. Назначена была ампутация руки с плечом. Причем, профессор назначил ампутацию. Это очень жестокий человек. Перевели меня в отдельную палату. Я проснулся среди ночи, потому что я был мокрый весь и горячий. Кровь лужами была под койкой, ручьями катилась по палате. Дежурная медсестра прозевала. Должна была караулить, но проспала. Моментально на носилках — в операционную, и ночью перевязка. Перевязали натуго вену, дали болеутоляющее.

Наутро, помню, проснулся я: "К Вам пришла Ваша мать". — "Что ты, Эдя, хочешь?" — "Немедленно поезжай на квартиру доктора Эренштейна." — Он помог. Приехала скорая помощь этой ночью, и какой я был, из палаты украли, без документов, без всего. Меня к нему привезли и поместили в 4-ю палату. Наутро, когда обход профессора: "Немедленно в 5-ю палату, завтра на операционный стол. У него гангрена. Мы его поправим". Немедленно, тут же — в вагончик, в 5-ю операционную, и стали меня готовить. Они не рассчитывали, что операция будет так долго. Первая операция была 4 часа. Вторая — 5 часов 45 минут. Было восемь операций. Это уже борьба с гангреной".

Благодаря заслугам отца — одного из ближайших соратников М.В.Фрунзе — к Батюшке были приставлены самые лучшие врачи. Мастерством хирурга Эренштейна была спасена жизнь (после ранения — газовая гангрена). Около года он находился в госпитале. "Чудом хирургии" назвал Батюшка сохранение его правой руки, раздробленной в плечевом суставе и плечевой кости. Плечевая кость, полностью раздробленная, была вынута, и вставлена чужая кость. В плечо поставили пластинки. Батюшка долго писал левой рукой, правая была на ленте. Впоследствии он так разработал раненую руку, что никто не замечал, что она висела только на сухожилиях. Писал он только правой рукой. Эта рука часто болела, гноилась, из нее периодически выходили осколки. Батюшка говорил: "Левая рука у меня рабочая, а правая — только литургисающая".

После операции Батюшка очень долго и тяжело болел. Два кубика морфия — и не помогало. Вынимали остатки осколков костей. Был закован в гипс. Очень помогли выздоровлению большие труды одной медсестры. Но случилось так, что она влюбилась в Батюшку и очень хотела выйти за него замуж. Видя ее сердечные страдания, Батюшка побоялся отказать ей, опасаясь, что она может покончить с собой. Но сам молил Бога: "Имиже веси судьбами разори этот брак." И молитва была услышана. Уже одевали невесту в подвенечное платье, она сама не верила своему счастью, и от такой великой радости сердце ее не выдержало, она умерла от разрыва сердца. Под сороковой день она явилась Батюшке в этом же подвенечном платье, светлая, радостная, и исчезла.

ЗНАКОМСТВО С ПАТРИАРХОМ АЛЕКСИЕМ I

(Тихвин — Ленинград)

"Меня спешно эвакуировали в Тихвин в военный госпиталь: чтобы спасти от рук белогвардейцев, нас, раненых, эвакуировали. Я попал в передвижной госпиталь. Год находился в помещении трапезной и настоятельских покоев в Тихвинском монастыре. Я спокойно лежал там и долечивался. На мое счастье и радость — я в тапочках и халате — каждый день к обедне и ко всенощной... утреню, полунощницу. Там я жил, пока меня оттуда не выписали.

Я остался в Тихвине жить и работать — лектором в военных госпиталях. Там три госпиталя было. Я читал общеобразовательные лекции, чтобы утешать раненых.

Там же произошло мое знакомство с будущим Святейшим Патриархом Алексием (Симанским). Там я стал его иподиаконом, в Тихвине. Вот я совмещал: и лектор, и иподьякон у епископа Тихвинского. Он приезжал два раза в год сюда и давал мне от патриарха Тихона Московского поручения (совершенно секретные, то есть я разъезжал по заключенным архиереям и поддерживал связь этих архиереев с Патриархом и с Новгородским митрополитом, и Ленинградским митрополитом). Я был хорошо одет. Держал себя очень прилично. Мне доверяли большие тайны. Потом я проник в тюрьму, где сидел Новгородский архиерей Арсений. С ним познакомился. Это был воспитатель и благодетель патриарха Алексия. Он на голову был выше меня, с такой шевелюрой, огромной бородой, рука в два раза больше моей."

Батюшка впервые увидел Александро-Невскую Лавру, когда ему было 15 лет. Было Воскресенье, шла Литургия. Пел архиерейский хор — 80 мальчиков. Его изумленью не было предела. Батюшка не мог забыть эту красоту: "Вы представляете себе?! Это тоненькие колокольчики! Отроков молитва! Они жили в специальном корпусе за Лаврой."

И вот его сердечное влечение, желание Господь исполняет. Владыка Алексий направляет его в Питер: "Надо устраиваться по-настоящему". Владыка Алексий очень любил Батюшку.

Батюшка с упоением рассказывал свои впечатления о Лавре и Питере.

"И вот тогда я удостоился чести участвовать в крестном ходе в Воскресенье, будучи иподьяконом у будущего Святейшего Патриарха Алексия, из Казанского собора в Александро-Невскую Лавру. Значит, весь Невский я прошел пешочком иподьяконом, то есть со свечами. Я шел с трикирием, я был старший. А он был в красном облачении, в красной митре. Очаровательный красавец, черные локоны. И мы собирали все крестные ходы к себе в Лавру, шли по Невскому. Шли три часа. Со всех улиц шли крестные ходы с иконами, обычай такой — в Лавру. А в Лавре нас встречал митрополит с братией. Мы вливались туда, в собор.

Я видел — это был первый триумф моей жизни — я видел всю эту красоту Александро-Невской Лавры.

Опять я увидел монастырь. Надо собираться. Это был 1921 год, май месяц. Нашел тележку такую, на четырех колесиках, положил мой чемодан, свернул матрац с подушкой и поехал по Невскому проспекту из квартиры в Лавру. В черных лаковых ботинках, в черном костюме.

— А почему пешком? Транспорта не было?

—  Как же комбриги ходили? Лошадиные комбриги, а я торжественно шел... "В честь революции"...

Иеромонах Гурий (он умер митрополитом) провел меня через всю Лавру.

— А как же вы с ним познакомились?

— А тогда же в Воскресенье, когда шли крестным ходом. Он (Гурий) подошел ко мне, познакомились. Свою тележку, чемодан — прямо к нему в Крестовую, в покои. Я там жил полгода у них. Был послушником в Крестовой церкви на территории Лавры, от митрополии. А потом мне надоело. Там было знаменитое Иоанна Богослова братство, а в нем до 80 девушек — будущих монахинь. Собирались, читали свои доклады. Лосский приезжал, знаменитый богослов. Большие богословы приезжали.

Девушки пели всенощную, обедню в Лавре. Там они завели женскую такую Лавру. Мне это надоело. Я пошел к будущему Владыке Николаю (Ярушевичу) — наместнику Лавры: "Надоело мне, отец наместник, возьмите меня к себе в Лавру послушником." Он был в восторге. Переполох был ужасный. Владыка Вениамин обиделся на меня, что я так поступил. Ну что ж!" Он понял, что эта среда девушек, это братство, оно было мне не нужно. Будущий Владыка Николай тут же дал келию отдельную.

Мы жили под собором. Лампадки чистили, со свечей ходили на малый вход. А хозяева у меня в келии были крысы. Голод был, хлеб видели один раз в месяц, кормились мороженной картошкой".

В Лавре Батюшка был келейником иеросхимонаха Симеона, затворника, который был последним духовником Лавры. Это был великий старец. Как и преподобный Серафим Саровский, он стоял тысячу дней и ночей коленопреклоненно и молился о спасении народа и страны российской в то страшное время. Он предсказал Алексию (Симанскому), что тот будет патриархом.

"Когда мама узнала, что я уже в Крестовой церкви послушником, она пришла: "Значит, ты здесь останешься?!" Я говорю: "Да". Я вышел в подряснике уже. "Все-таки мне надо получить костюм, часы отца, перстни." Я говорю: "Пожалуйста, они мне не нужны." Я сложил аккуратно в пакетик и отдал. И мы расстались. Целый год больше не виделись. "Знай, что ты оскорбил нас всех, оскорбил наш род, и мы тебя вычеркиваем из списка живых и мертвых". А меня это нисколько не задело, я говорю: "Пожалуйста, мне это безразлично. Я вас не понимаю".

Но я, конечно, их извинил, У меня ничего не было — ни печали, ни обиды, ничего. Разный мир. Я ушел от мира, мечтаю стать монахом и отдать свою жизнь именно на этом пути полного отречения от мира. Я не надеялся даже быть иеромонахом, потому что рука не работала, была она у меня на перевязи, писал я левой рукой.

Потом я поступил преподавателем рисования и черчения в среднюю школу. Есть было нечего. Лавра ни копейки мне не давала, трапезы не было, ничего не было. И вот я левой рукой рисовал, чертил, давал уроки в десятилетке. У меня вид был такой, что они и не подумали, что я будущий монах. "Где вы живете?" Дал какой-то приблизительный адрес, и они успокоились, пока постепенно не узнали, кто я такой. "Больше к нам не приходите." Я сда"л свою работу и все. "Оказывается, вы будущий поп?" Я говорю: "Да". "Получите паек и прощайте".

Потом вынужден был попасть воспитателем в общежитие малолетних преступников. Меня отвели в здание Академии, бывшей Духовной Академии, за Лаврой. Я по утрам ходил туда. У меня было три класса этих зверенышей. Я там пробыл пять дней, больше я не мог терпеть, я весь этот ужас преступного мира увидел. Это были малыши неизвестных родителей, которые были подобраны на улице — "уркачи".

ПОСТРИЖЕНИЕ В МОНАХИ

В 1921 году Батюшка поехал за благословением на постриг к отцу Михаилу на Карповку. После литургии он сам подошел к Батюшке: "Будущий монах пришел, монах пришел! А я тебя помню хорошо. Помнишь, я тебя спрашивал "Да святится Имя Твое", а ты мне ничего не сказал, а теперь хочешь в монахи идти? Иди в монахи, монахом будешь". Заплакал. Два раза благословил: "Иди в монахи, монахом будешь!"

"Меня вызвали на пострижение в монашество. А накануне пострига я был на исповеди и подписал все присяги — не подстригаться, не бриться, не резать волосы никогда, не снимать духовное платье, не ходить в кино, ни в ресторан — никуда. Три бумаги — письменные присяги. Поэтому монаху бриться, подстригаться — было клятвопреступлением. Одеть какой-то штатский костюм?! Ходить в общую баню?! Это значило посмеяться над мантией."

25 марта 1922 года был совершен постриг в мантию с именем Симеон, в честь Симеона Богоприимца.

"Постриг в мантию я принял от Владыки Николая (Ярушевича) 25 марта с именем Симеон. При постриге в монашество Владыка произнес приветственное слово на 45 минут, объясняя, что такое праведность. И в залог того, что я запомню это слово, вынес икону Иоанна Богослова. А Богослов-то — Любовь! Без любви ведь не может быть ни благочестия, ни праведности. Любовь к Богу, любовь к людям — вот эта любовь дает и праведность и благочестие.

Праведность — это состояние сердца, усвоение Христова закона сердцем, то есть смирения, кротости, долготерпения, целомудрия, исповедничества — это праведность.

Благочестие — исполнение положенных обрядов и положений, установленных Церковью: посты, хождение в Церковь, все твое поведение.

Вот почему праведный Симеон Богоприимец имел два свойства: он был праведен и благочестив. Сначала было благочестие, которое потом дало праведность".

В этом же году Батюшка был рукоположен Патриархом Тихоном в иеродиаконы.

НАЧАЛО СТАРЧЕСТВА

Красота Лавры и сила духа Лавры покоряли сердце Батюшки все больше и больше. Здесь он по-настоящему взялся за старчество. Очень много выслушивал людей. Много вопросов раскрывал письменно. Стал основательно заниматься Иисусовой молитвой. В Александро-Невской Лавре был один схимник, который день и ночь находился на кладбище и занимался Иисусовой молитвой. Батюшка наблюдал, как тот молился, и тайно учился Иисусовой у него.

"Александро-Невская Лавра!!! Монахи — красавцы, изумительно-отчеканенные дикции, чтецы непревзойденные! Собраны со всей России. Очень редкие голоса, абсолютные октавы! А священник Авраамий! Он священномученик — архидиакон Александро-Невской Лавры! Это была изумительная красота. Он славился своим голосом, он был выше Шаляпина. А когда он читал Евангелие — это было что-то неземное, бархатный бас и дикция Авраамия. Его сделали епископом. Он погиб в Соловках...

А какое пение было в Лавре! Нигде не было такого. Какие таланты собрались! Кто там только ни был! Сколько там было прозорливых старцев, святителей! Как будто вся сила монашеского духа, что была тогда на Руси, собралась в Лавре. Очень многие в Лавре закончили свою жизнь мученически."

Тогда по всей стране был голод, в Лавре тоже почти нечего было есть. Было холодно и голодно. И Батюшка и многие монахи часто болели. Батюшка рассказывал:

"Однажды я сильно заболел, и меня стали бесы одолевать. Открывается входная дверь, и в келью целая толпа вваливается — козы, козлята, кошки разных пород, псы, обезьяны, и очень много цыганок. Они хотели меня напугать, чтобы я умер, но они мне помогли выбраться из болезни — я рассердился страшно. Кошки, петухи, обезьяны, и приближаются ко мне все ближе и ближе. Что такое? Или мне мерещится, или на самом деле так? Но когда на меня напал животный страх, я понял, что это были бесы. Только они могут внушить такой животный страх. Я рассердился на бесов, на босу ногу вскочил на ледяной пол и выскочил из кельи. Меня увидели, узнали, что я больной, принесли мне поесть, сообщили моей матери, она привезла врача, после этого стал поправляться".

После убиения митрополита Вениамина (Казанцева) Лавру вскоре захватили обновленцы, и почти вся братия впала в обновленчество. Епископ Алексий (Симанский), епископ Николай (Ярушевич) и епископ Григорий (Лебедев) стойко противостояли этим новым еретикам. По их ходатайству в 1925 году 19 января, в праздник Крещения Господня, на ранней литургии Батюшка был рукоположен Архиепископом Вассианом в иеромонахи. Одновременно он был назначен казначеем Александро-Невской Лавры. Батюшка очень любил служить. Литургию служил ежедневно. Он очень плакал, что духовно не растет. Но Господь его утешил. Епископ Григорий (Лебедев), настоятель Лавры, брал с собой на службу только Батюшку, ему нравилась Батюшкина манера служить — на диезах и бемолях.

Из-за обновленчества стали возникать смуты. Многие не могли понять, где же сохранилась правда? Одному купцу-старообрядцу было показано: на Благовещение на Херувимской с жертвенника переносили крохотного Младенца, Который восседал на дискосе, на Престоле. Священники двигались машинально и ничего не видели, а вот купец-старообрядец увидел. После этого он подошел к наместнику, рассказал все и подал прошение о пострижении в монахи. Его приняли в братию. Потом он принял схиму и скончался схимником.

После революции многие из богатых людей бросали свое ремесло, принимали монашество и блаженно кончали жизнь. Так, например, иеросхимонах Серафим — бывший меховщик, схиигумен Гурий (Комиссаров) — миллионер. Они вместе жили, в одной келии, вместе трудились. Сколько слез о себе! Говорили на одном языке и невольно отделялись от братии. У них ничего не было общего со всеми, но они и не подстраивались под других. "Была у них боязнь оскорбить Господа Вездесущего. Это было исповедническое состояние. И кто не имеет этого чувства исповедничества — тот еще не христианин", — говорил Батюшка.

"Обновленчество не было принято народом. Потому оно держалось только два года, и они сами вынуждены были каяться. Обновленцы своим составом были худшие люди из духовенства, замаранные — или неверием, или своим маловерием, или грехами скверными, или явным присвоением чужой собственности. Один из главарей обновленцев — знаменитый протоиерей Боярский. Он шумел своими большими богословскими знаниями, удивительный был проповедник. А потом впал в обновленчество за большое "Я". А кончилось все очень плохо. Вместо того чтобы покаяться, он присвоил драгоценную ризу с чудотворной иконы Божией Матери и заменил эти бриллианты и драгоценные камни стекляшками. И за это попал в тюрьму и в тюрьме погиб. Знаменитый Боярский.

Белков публично снял сан. Введенский не покаялся. Отказался каяться самому Святейшему Патриарху. А Красницкий — он умер в тюрьме за какое-то уголовное дело. Вот вся эта пятерка, основа обновленчества, она вся погибла.

А народ, он не принял обновленчества. Священники служили в пустых храмах, продавали ковры, люстры, иконы, чтобы на что-нибудь жить, а потом храмы закрывали. Все церкви были за обновленцами, православные люди молились в "катакомбах". А что они причащали не Телом и Кровью Господней — это мы знаем. Хлебом и вином. Таинство не было совершено. Таинство — это священнодействие Духа Святаго. Непонятное, неизъяснимое для человеческого ума... тайнодействие... Благодати Святаго Духа, Третьего Лица Святой Троицы. Поэтому малейшее оскорбление есть смертный грех. Вот почему впадающие в грехи смертные священники, диаконы, епископы, если они забудут покаяться (т.е. отказаться от греха и перестать ему служить), они Царствия Божия не наследуют. Даже есть указание такое, что только кровью можно искупить свою вину".

В Александро-Невской Лавре Батюшка встретился со многими духовными людьми. В Лавре он прожил десять лет.

Во время пребывания Батюшки в Лавре много происходило с ним разных чудес и случаев. Сам Батюшка рассказывал так:

"Однажды я удостоился видеть в Чаше Мясо и Кровь. Служил епископ Стефан. Я был иеродиаконом. Я вынес Чашу в Успенской митрополичьей церкви. Он прочел: "Верую, Господи, и исповедую", — открыл покровец по прочтении молитвы и обомлел. Тогда он обращается ко мне: "Виждь, отче, что делать?" Он повернулся через левое плечо, а я с Чашей через правое, вошли в алтарь, поставили на Престол и стали молиться, чтобы Господь сотворил милость, и молился он минут 15 с воздетыми руками. Но как Владыка Стефан молился, когда я вернулся и поставил Чашу, — это ужас!

Потом после его молитвы посмотрели — опять сотворилось в виде хлеба и вина. Тогда вышел и причастил людей.

Этот случай знали митрополит Гурий, митрополит Лев и Варсонофий. Они были свидетелями этого изумительного события.

Это было показано нам, чтобы мы утвердились, а мне еще и в утешение. Я тогда абсолютно веровал и исповедовал, что воистину подлинное Тело и Кровь, но чтобы утвердиться, может быть, и людям рассказать, и записать это, чтобы людям от этого была польза и счастье. А потом, конечно, — во смирение нам, потому что как бы мы ни готовились литургисать, а все-таки мы должны сознавать свое абсолютное недостоинство".

"Однажды перед литургией я заснул и проснулся от стука в окно келии. Оказалось, Святитель Питирим Тамбовский постучал мне в окно, чтобы я готовился к службе:

— Вставай, иеромонах, пора на проскомидию!

Известно, что Святитель явился одновременно и одной из будущих духовных чад моих. Он сказал ей:

— Там иеромонах будет служить, ты должна встретиться с ним. После службы мы встретились".

Живя в Лавре, Батюшка не имел определенного наставника. Бог Батюшку сохранял и воспитывал большими борениями и трудами, невидимо от людей. Суровое одиночество воспитало мужество.

В Александре-Невской Лавре Батюшка готовил лекции на тему "Психология православного христианства" (по Феофану Затворнику). Огромные труды были. К сожалению, все лекции погибли в 1932 году.

Батюшка был казначеем Лавры. И чекисты, и обновленцы знали, что у отца Симеона где-то спрятаны ключи от кладовых, где хранилась казна Лавры. Однажды обновленцы поймали его и отдали в руки ЧК. Те требовали, чтобы он все им отдал, но он отказался. Тогда его поместили в "трамвай". "Трамвай" — это страшное изобретение, которое представляло собой следующее: в камеру помещали очень много людей, так, чтобы они стояли, тесно прижавшись друг к другу, не имея возможности даже пошевелиться. Камера была закрыта почти три недели. Испражнялись тут же. Трупы, уже дурно пахнувшие, стояли с живыми еще людьми... Батюшка пережил это и остался жив. Ключи от кладовых он никому не отдал.

Александро-Невская Лавра явилась для Батюшки фундаментом его духовничества и старчества.

СОЛОВКИ (1928—1934)

1928 год — год ареста Батюшки в Александро-Невской Лавре. Удивительно то, что за 3 часа до ареста явился Батюшке во сне преподобный Серафим Саровский:

"Помню, вижу Преподобного Серафима Саровского. Он входит в балахончике ко мне — во сне — нагибается надо мной, а я сижу или лежу, не помню, и читает мне медленно молитву — "Всемилостивую", и я ощущаю на лбу его слезы. Утром я вскочил и записал эту молитву:

Всемилостивая / Владычице моя /

Пресвятая Госпоже / Всепречистая / Дево

Богородице / Марие / Мати Божия /

Несумненная и единственная моя Надежда /

Не гнушайся меня / не отвергай меня / не остави меня /

Заступись / попроси / услыши / виждь

Госпоже / помози / прости, прости /

Пречистая /

Через три часа я был арестован. Эта "Всемилостивая", она меня сопровождала и оберегала 18 лет лагерей и всего прочего. Это была ненасытная пища для меня".

Благодаря Иисусовой и Всемилостивой Батюшка благополучно прошел этот срок. Особенно трудно было, когда сидел в одиночке. Многие сходили с ума, а он, благодаря этим молитвам, сохранился.

На Соловки приезжала к Батюшке Елена Александровна, одна из первых его духовных чад. Она привозила Святые Дары для Евхаристии на 60 человек. Епитрахилью была обыкновенная лента 1,5 метра с крестиком, освященным молитвами требника. Поручью была маленькая ленточка. Служили литургию такой лентой, такой поручью в лесу... Святую Пасху — на срезанном пне...

— Откуда вы знали, что Пасха?

— Нам передавали. Люди ведь все знали... Страстная, 1-й день, 4-й день и т.д. Все строго соблюдалось, конечно. У нас был священный мир свой. Благовещение, Вознесение Господне, Троицу служили. Нашего брата было очень много там.

— А как конвоиры вам разрешали?

— Они из вольнонаемных, и по доверию своему. У меня был лес, я был обходчиком километров на десять. Там я имел Пасху эту. Ежедневно Пасху, в дремучем лесу! Проходить лес и молиться, быть одному!.. И вдруг утром приходят ко мне: "Больше не пойдете. Мы ваш объект передаем. Примите распоряжение — Вас больше за ограду не пускать".

— Спохватились! У меня статьи 2-11, 58-11, и вдруг дали вольнохождение! "Групповая контрреволюция!" Я — 2-11, какая группа, Господи помилуй! Сами придумали. — "Пойдете в баню". — И я носил воду со всей бригадой. Ну, что-то еще, без конца ведь перемены, кто-то надумал, и я должен делать.

— Как же они ошиблись, дали Вам свободный обход леса? Вы ведь могли убежать.

— Были уверены, что не убегу, не было компаса, и что не смогу ориентироваться, там был такой дремучий лес! Я как раз сам боялся, что запутаюсь и не приду вовремя, и мне объявят побег.

У Батюшки в лагере были духовные чада. Некоторых он исповедовал и провожал в Вечную Вечность.

А иные не могли покаяться, не хватало веры и мужества высказать все содеянное, и они страшно умирали, в душевных мучениях, звали Батюшку и просили: "Батя, возьми мои руки, держи их в своих руках, мне так легче", — и так умирали. А Батюшка в это время за них молился.

В Соловках узников мучили разными способами. Батюшка об этом ничего не говорил. Но однажды рассказал такой случай:

"Узников загоняли в подвальное помещение и впускали к ним голодных крыс, они съедали людей, оставляя один скелет. И со мной так же поступили. Помню, как крысы по мне бегали. Покусали только мои пятки". — "А как же Вы остались целы?" — А он ответил: "Они чистых людей не едят".

В 1934 году, после шестилетнего пребывания в Соловках, Батюшку освободили, разрешили проживать в Борисоглебске, без права въезда в другие города.

В Борисоглебской ссылке он жил под надзором. Каждые первое и пятнадцатое числа месяца должен был приходить отмечаться.

Мать Батюшки собиралась приехать к нему, но так и не приехала в Борисоглебск, ей было жаль бросить Институт иностранных языков. Во время блокады Ленинграда она умерла.

Отец Батюшки скончался в 1926 году. Дело было так. Когда мать Батюшки возвращалась из Англии в 1922 году, на том корабле нашли антисоветские листовки. Подозрение пало на нее. Анну Васильевну арестовали и держали под следствием целый год, пока не нашли настоящего виновника. Отцу ничего не сказали. Узнав об аресте Анны Васильевны, он так сильно переживал, что впоследствии заболел чахоткой. В тяжелом состоянии болезни он ежедневно ходил в Лавру на литургии. Долгое время жил в келии у Батюшки и на руках у Батюшки скончался.

ТЮРЬМА (1936—1945)

После убийства Кирова вновь поднялась волна репрессий. Вновь стали арестовывать монахов, священников, и Батюшку заключили в тюрьму.

В 1938 году он был посажен в "особое помещение", искали повод для высшей меры наказания. Батюшка объявил голодовку.

"Я объявил голодовку, чтобы потребовать следователя в 1938 году, когда меня хотели судить еще раз. Считали, что я недостаточно судим, искали причину, чтобы меня расстрелять. Опять заключили в "особое помещение" и т.д., и т.д. И вот 11 суток был без воды. Я считал, что какой-то закон благородства и честности есть, что им будет нахлобучка какая-то, когда я в двух экземплярах написал, что я объявляю смертельную голодовку. Конечно, я только лежал, совершенно изнемог. "Мухи" были, конечно, и черные, и синие, и разные, а я даже не мог головой пошевелить..."

Но постепенно силы восстанавливались. За Батюшкой стали ухаживать заключенные, а Батюшка, в свою очередь, помогал им советами.

Господь даровал Батюшке великое знание души человеческой. Он оказывал огромное и удивительное влияние на людей, общавшихся с ним, а тех, кто внимательно наблюдал за его жизнью, поражал глубиной, силой провидения, дарованной ему Богом. Лагерная жизнь, многих приводившая к унынию и расслаблению, Батюшку, наоборот, вдохновляла на еще более высокие подвиги жертвенности, духовничества, старчества. Это видно из его воспоминаний о том времени:

"Очень интересное было время. Я работал главврачом. Одно время работал юристом в юрбюро. Я изучил машины, выдавал горючее к машинам, был бракером трубок и шкатулок, которые вырабатывали Соловки для продажи в иностранные государства, и у меня был специальный штамп, по которому я определял качество продукции. И вот эти годы у меня были очень богатые. Я ведь и уборные чистил, и сторожем был. Но самое интересное — это период врачом. Тут я очень много поработал: ночью над учебниками и справочниками, а днем с больными и в морге. Успевал исповедовать и причащать умирающих, и все знали, что я священник. Это мне пригодилось потом, когда Москва меня послала возглавить во время второй мировой войны госпиталь военнопленных немцев, где был мор и надо было вскрыть причину смертности. А так как Москва знала, что я знаю языки, то меня и послали туда.

Расконвоировали меня, под конвоем прибыл в Баку. Из Баку — в расположение этого огромного госпиталя. Восемьсот коек было в моем хозяйстве, и каждого фрица, этого негодяя, я знал и должен был караулить немецких военнопленных врачей, которые сговорились уничтожать тех пленных, которые не верили, что вернуться домой в случае победы нашей над немцами. Когда победа была за нами (и мы верили в эту победу и знали, что должны победить), постепенно немцев всех освободили, кроме тех, кто подлежал суду за бесчеловечные преступления.

Тогда же я получил новое назначение — врачом к японцам. А японцы очень мирный народ, очень нравственный, очень честный, прекрасно владеют английским языком. И вот я с ними хозяйничал".

Во время войны с японцами Батюшка отбывал заключение в тюрьме на Дальнем Востоке. И там с ним был такой случай. Японцы вели наступательные бои в том районе, где была тюрьма. И начальство объявило: в случае японской оккупации все заключенные будут расстреляны.

Они ждали своего последнего часа, так как японцы были уже совсем близко. Заключенные плакали, готовились к смерти и молились. Батюшка всех поисповедовал. Сам очень много молился. И ночью во время молитвы услышал голос: "Не плачь. Вас не расстреляют. И ты доживешь до глубокой старости. Ты нужен людям. Посмотри направо", — и Батюшка увидел себя в виде седого старца. — "А теперь посмотри налево", — и он увидел множество людей, куда ни глянешь — кругом одни головы. "Это твои чада." Утром Батюшка утешил товарищей по заключению, уверил их, что они останутся живы.

ПОБЕГ

1945 год. Год великой победы русского народа. Для Батюшки День Победы стал памятным. Он говорил:

"9 мая великий день у меня. В день победы 9 мая 1945 года я тонул в Ферганском канале имени Сталина. Я не знал, что день победы. Ни радио, ни газет, ничего не было".

Батюшка ехал вдоль канала на ишаке. Взглянул вниз, голова у него закружилась, и он упал в воду, На противоположном берегу в это время оказались колхозники-киргизы.

"Меня вытащили баграми, как мертвеца, раздели, вызвали милиционера, чтобы тот составил акт о смерти, положили на телегу и повезли на кладбище. Пока везли меня в тряске, вся вода и ил из меня вышли, я ожил. Сел на телегу и сижу. Все напугались, стали кричать: "Русский Бог воскрес", — и разбежались. Когда люди успокоились, подошли ко мне, привезли к себе, уложили в постель, укрыли несколькими одеялами и отпустили домой. Со мной была икона "Взыскание погибших". Великая Святыня. Историческая икона".

В это время вышел указ об амнистии церковнослужителей. Всех стали выпускать на свободу. А Батюшке не выдали на руки документы об амнистии. Начальник тюрьмы, видя в Батюшке трудолюбивого и нужного ему человека, не хотел отпускать его на свободу, а решил оставить его главврачом лагерного госпиталя.

Батюшка решился на побег.

"Я собирал вещи — сухари, тапочки 10 пар, белье. Я готовился к побегу. Два раза ездил в командировку, чтобы изучить способ побега и ход, как мне идти. Я должен был заметить те селения, где собаки. Особенно много собак там, где колхозы.

А бежал из тюрьмы уже в августе 1945 года. "Пустынный житель, только не в телеси Ангел". Только не ангел, а обыкновенный лагерный врач. Значит, вы представляете! Совершенно один, кругом — звери и люди-враги. Но была такая блаженная уверенность, что я был совершенно спокоен. Я могу сказать, что я не боялся, у меня совершенно не было страха. Я спокойно шел, шел, шел, до одурения шел. Много тысяч километров на своих ногах прошел. Когда я прошел Киргизию, я наткнулся на Голодную степь, на пустыню. Надо было ее как-то пересечь, а у меня не было карты. А ближайшая точка для меня — Ташкент.

Милостью Божией попался мне человек, который согласился взять меня на самолет, летящий в Ташкент. Я к нему подошел и спросил: "Вы куда летите?" Узнал, что он летит в Ташкент. "Возьмите меня с собой. Вы понимаете, что я не простой человек?" — "Вижу по вашим рукам, что вы не простой человек. Садитесь, но держитесь, привязывать я вас не буду — веревки нет". Я влез в заднюю половину самолета-кукурузника. И выходило так: я сидел на маленькой доске. Там были две доски, фанерная стенка из тонкой фанеры, под ногами — ничего, земля, опереться было не во что. Я оперся крепко в угол доски, потом приказал себе строго-настрого вниз не смотреть, а смотреть в окошко, на его затылок — он передо мной в окошке сидел за рулем и управлял самолетом. И мы поднялись. Я чувствую, что дойду до обморока: голодный, пить хочу, несколько суток не ел, во рту не было воды. А надо лететь, если я не воспользуюсь этим самолетом, то я пропал. Для нас, монахов, конечно, упование — Небо. На земле у нас никого нет. Самое главное — не смотреть вниз, а то Сразу сделается дурно, и я пропал. А окно это было такое, что я весь влезу и упаду. И самолет летел не прямо, а были "ямы". И вот летел я три часа. А он озирается, смотрит на меня в окошко — здесь, значит, хорошо. А вдруг — нет, пустое место? А внизу — песок, знойный песок и бушующий ветер с песком. Иногда попадались собаки, стада овец, на лошади человек — он их погонял. Верблюдов видел — шли гуськом куда-то... А мы высоко летели. Иногда влетали в область облаков и было интересно посмотреть, что это — сливки или сметана, хотелось лизнуть.

"Вы, — говорит, — держитесь. Нам осталось — пустяки, скоро подлетаем".

Издалека вижу селение, уже Узбекистан. Он резко повернул направо. Мы летели с северо-востока через весь юг на Ташкент, постепенно стали спускаться. Голова стала кружиться, давление на уши. Тут надо быть очень осторожным. "Ну, держись, сейчас будем землю трогать, приземляться!" Я уже чувствую, что я пьяный, у меня уже нет больше сил терпеть. Только бы поскорее! Если я упаду на землю, то это будет земля, второй этаж, скажем. Со второго этажа, хотя и разобьешься — не так больно будет.

Наконец, плавно опустился, видимо ради меня, и остановился. Я вылез и упал. Упал на землю от радости: все-таки земля! Лежал я долго, вероятно. Он подошел ко мне, думал, что я мертвый. Ничего. Благородный человек был. "Ну, всего хорошего!" Мы пожали друг другу руки. "Вам в город? Вот видите — там город. А мы еще за городом. До Ташкента еще километров пять". Я пошел. Наконец-то уже на земле!"

В Ташкенте Архиепископ Гурий встретил Батюшку очень недружелюбно, глядел подозрительно, кричал на Батюшку, но деньги на дорогу дал: "Возьмите и больше мне не попадайтесь".

Из Ташкента Батюшка поехал в Пензу, к Владыке Кириллу.

"Он встал и расцеловал меня.

— Вы совсем мой. Отныне Вы от меня не уйдете. Что хотите, то и будет. Я предлагаю Вам остаться у меня и быть ректором Пензенской семинарии. У меня закралась идея — открыть семинарию для священников и дьяконов, потому что, Вы знаете, у нас духовенство очень плохо развито. Вот я Вам и поручу быть ректором.

А я в кепке пришел, весь вшивый, в тапочках, и пальцы торчат из тапочек. А зима, снег. Объясняю — беглый я.

— Ну, теперь куда Вы идете? Я говорю:

— Пойду на вокзал, у меня очередь. Может, Вы мне дадите маленькую толику, чтобы заплатить за билет?

— Ну, конечно, конечно. — Он расплакался, и денег мне надавал, и хлеба надавал, и всего. Я ушел на вокзал, потому что я в очереди стою: надо ехать дальше. А потом, так как очередь у меня была 10 дней и я 10 дней сидел на вокзале, то я к нему еще раз зашел, потому что у меня все кусочки хлеба закончились и надо было что-то поесть. Он меня опять угостил и т.д. Ну, я ему пообещал, что приду умытый и приведу себя в порядок и не буду его смущать ничем.

От Владыки Кирилла я приехал в Борисоглебск и вынужден был ходить в женском платье в Борисоглебске. Однажды я пришел бабой в церковь. Скучно было сидеть без церкви, ведь невозможно тоскливо. Я пришел в свою родимую церковь, где я молился, когда был в ссылке. Стою в юбке, в огромной юбке, потом валенки, бабский платок, ну баба и все. Среди баб стою, слева, а не справа. Справа стоят мужики, а я с бабами стою. Стою... Подходит нищий: "Благослови!!! Батя, благослови!" Все оборачиваются, смотрят. Я говорю: "Благословен Бог наш. Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа". А потом повернулся и ушел. Это юродивый был. Вот от меня обнаружил".

Живя в Борисоглебске, Батюшка решил уехать в Грузию, в горы. Там он познакомился с матушкой Фролой и другими людьми — они стали его духовными чадами. Батюшка вел в горах отшельническую жизнь. Но недолго там пробыл. Его и многих других, бывших с ним, обнаружили с помощью вертолетов и служебных собак, и Батюшке, как беспаспортному, с духовными чадами пришлось вернуться в Борисоглебск.

"Мы, отбывавшие срок, были собраны за беспаспортное житие в горах Кавказа. Матушка Фессалоникия моя, Мария, да Фреза, тогда Груша была и Валентина с Ириной, Владыка Арсений Смоленский. Владыка Арсений отбывал двенадцатый раз свою ссылку. Пришел в лаптях, огромный, выше меня ростом на голову, в плечах очень широкий, стоял в рядах нищих. А мы как-то заметили, что это необыкновенный человек, необыкновенный нищий. Он не просил ничего, просто стоял и молился. Святой старец. Потом мы все узнали и вытащили его оттуда, одели, дали ему все необходимое, рясу, подрясник и т.д. Вот так мы все жили. Я давал уроки в средних учебных заведениях — в одной школе немецкий язык, в другой школе английский язык".

СТАВРОПОЛЬ. 1947 г.

В Борисоглебске Батюшка был совершенно без работы. Но жить неустроенным, без документов стало невозможно, и Батюшка решил поехать в Ставрополь, где был тогда Владыка митрополит Антоний, ревностный человек. Они подружились, и Владыка дал Батюшке приход в Винодельном. Но в Винодельном он служил мало. Вскоре Владыка перевел Батюшку в Когульту. Когульта — большая казацкая станица, люди там очень богомольные, сердечные, гостеприимные. Батюшку сразу полюбили. Его проповеди заставляли прихожан задуматься, заинтересоваться Православием. Абсолютно все было им понятно — так Батюшка преподносил слово. Интерес к Батюшкиным проповедям был столь велик, что народ вместо того, чтобы идти, как обычно, в клуб на развлечения и танцы, шел в церковь. Клубы стали оставаться пустыми, а церковь была заполнена молодежью.

"Интересный был отрезок в Ставропольской жизни. Там я нашумел своими проповедями на общей исповеди. Я их проводил очень настойчиво, желая отвратить, омерзить ко греху человека кающегося. И вот какие там наступили времена: я начал службу в Великую Среду и, не выходя из храма, кончил на Пасху в 11 часов дня... День и ночь был народ. День и ночь приходили люди каяться, день и ночь шла служба. Если служба кончалась, то я продолжал новую исповедь. Из Ставрополя удалось причастить почти тринадцать тысяч богомольцев. Победа Православия была великая! 1-мая был сорван. Местные власти забеспокоились — приходили, слушали, что же Батюшка рассказывает молодежи, может быть, какая-то политика?.. Здесь было только одно христианство — как воспитать в себе христианское сердце, чтобы быть с Богом. Молодежь потянулась в церковь. Прихожане сообщили Батюшке о том, что местные власти решили его арестовать. Оцепили церковь и ждали конца литургии. Но он спокойно продолжал служить. А в это время ему готовили побег. Кончилась литургия. Батюшка вышел на улицу через алтарные двери, его спрятали в бочку и таким образом увезли через главные ворота ограды. После всех этих событий Владыка Антоний слезно сказал, что оставаться дальше в этом приходе Батюшке опасно, и благословил его в Баку к одному протоиерею с рекомендательным письмом в сопровождении иеромонаха.

"Посадили на поезд, в вагон. Поехали. А потом почему-то поезд остановился, и меня, голубчика, высадили с поезда, посадили в какую-то черную машину и куда-то повезли. Подъехали к какому-то страшному помещению г.Баку. Произошла ошибка, думали, что я американский шпион. Думали, что у меня приклеены усы, борода, волосы. Старались сорвать их с меня. Приклеены!.. Но когда убедились, что у меня не искусственные волосы, борода, усы, что я не клоун, они посадили меня в отдельную камеру".

В одиночке он провел целый год. Наверху было небольшое оконце, в котором виднелось небо, и жили мыши, которые, не боясь Батюшки, кормились из его рук. Батюшка радовался, что видит хоть что-то живое. На Покров Божией Матери под звон колоколов он был выпущен, но вновь без всяких документов. На прощанье ему сказали: "Забудьте, что вы здесь сидели..." На этом его тюремная жизнь закончилась.

СНОВА БОРИСОГЛЕБСК. 1948 г.

После тюрьмы Батюшка, совершенно больной, опять вернулся в Борисоглебск, к своим благодетелям — матушке Фессалоникии, Шуре и Марии.

Батюшка пережил тяжелые потрясения и был сильно истощен. Целый год он ходил, держась за стенку. Кормили его, как дистрофика, постепенно приучая к еде — каждый час по четверти стакана сока или киселя. Состояние здоровья Батюшки было крайне плохое. Желтый цвет лица, худоба — при высоком росте и узкой грудной клетке, сильный сухой кашель с болью в груди, совершенное расстройство пищеварения, частая рвота, бессоница... Врачи считали, что Батюшка неспособен ни к каким церковным послушаниям.

Но, видимо, то, что человеческому рассудку представляется концом жизни и деятельности, на самом деле является основанием, началом новой, истинной, высокой жизни. После тяжелой болезни Батюшка был готов к старческому служению. С этого времени люди особенно тянулись к нему, и, прежде всего, молодежь, искавшая у него духовного руководства, как было уже в период его служения в Когульте. Здоровье его никогда уже не восстанавливалось вполне. До самой его кончины недуги, временами усиливаясь, не оставляли его; у него открывались то рвота, то воспаление легких, и так бесконечно! В еде отец Сампсон всегда соблюдал строгое воздержание.

В Батюшкиной книжечке "Акафист ко святому причащению Святых Тайн" есть надпись, сделанная его рукой:

О, СИМЕОНЕ! ИЕРЕЕ И МОНАСЕ! Отныне исполняйся духом веселия, воспевающе и поюще в сердцем своем Господеви, стараться бо, прибегая к этому веселию сурово, борясь со всем, что противоречит и мешает этому.

И.С.

Вступал на пастырское служение явным промыслом Божиим. 7.IV.1948 г. Ставрополь Иеромонах Симеон, Сиверс.

Вот те ступени, по которым совершалось духовное восхождение отца Сампсона: первые проблески старчества — в монастыре Саввы Крыпецкого — явно выявились в Александро-Невской Лавре, укреплялись в годы тюремного заключения; личный непрерывный подвиг молитвы и непрерывного внимания к себе. По этим ступеням ярко и очень заметно для других восходил о. Сампсон к служению — старчеству.

МОРДОВИЯ

По выздоровлении отец Сампсон поехал в Пензу к Владыке Кириллу. Владыка очень участливо принял Батюшку и сказал: "А, помню, помню, Вас просто не узнать. Как Вы тогда отказались быть ректором семинарии". Владыка тут же написал указ о назначении Батюшки настоятелем молитвенного дома в Рузаевку. С этого прихода началось его многолетнее служение в Мордовии. Здесь произошел удивительный случай — покаяние Андрея, коммуниста с 1905 года.

За полгода до кончины Андрей заболел ужасной болезнью. Из-за смрада невозможно было с ним находиться в одной комнате. К нему приходили бесы в виде кошек, козлов, обезьян и очень ему докучали. Святитель Николай являлся ему трижды: "Покайся, Андрей, а то плохо тебе будет. Вызови священника, послушай меня". И после этого Андрей потребовал, чтобы жена вызвала священника. Жена послушалась его. А священником был Батюшка. Он пошел к болящему Андрею. Не успел открыть дверь, как тот стал выкрикивать свои грехи. Батюшка часа два его исповедовал, но не причастил: "Для того, чтобы убедиться, что он стал убежденным верующим и еще посмотреть как он прореагирует. И не есть ли это какое-нибудь настроение? Я спокойненько перетерпел сутки, пришел к нему без пяти минут шесть. Он был уже одет в белье, он сам встал, а ведь до этого лежал на одре полгода. Андрей говорил: "Я удивляюсь, куда все сошло с меня? Я ведь успокоился!" — Это есть доказательство не только бытия Божия, да? — Таинства в нашей России. Все смрадные вещи вынесли, сожгли. Он в чистом белье, проказа исчезла, уже сидя — я его причастил.

Еще раз исповедовал и причастил.

— Теперь я лягу. — Лег и умер. Я успел прочитать благодарственную молитву, "Ныне отпущаеши", тропарь святителю Иоанну Златоусту, "Достойно есть", "Ныне отпущаеши" еще раз.

У него было много добрых дел — милостыня. Он многих неповинных спас от смерти. Милостыня! И она его выручила.

Интересно вот что: кончая первую исповедь, я при жене и детях говорил: "Ну, дайте мне клятву, Андрей, что Вы сдадите красную книжку и напишете письменно, что Вы завещаете: "Я отныне — православный".

И вот почему я сказал: "Приду завтра — если Господь терпит и примет покаяние, Вы дождетесь и будете здоровы! А если у Вас веры нет, Вы сегодня умрете, не дождетесь меня".

Его я отпевал. Я был на кладбище, шел впереди по Рузаевке. Такой шум был. Весь город узнал, что Андрей покаялся. Весь город провожал его на кладбище".

После этого случая — покаяния коммуниста с 1905 года — Владыке пришлось переводить Батюшку служить в другое место.

Непрестанная Иисусова и Всемилостивая и постоянное очищение сердца своего покаянным плачем, бесконечные литургии создали в душе Батюшки светлое, мирное, радостное настроение, которое не оставляло его даже в минуты тяжких телесных страданий. Сколько не приходилось ему испытывать разного рода скорби, болезни — ничто не могло его расстроить. Он всегда был мирен с Богом. Начались новые духовные радости.

"Эта Всемилостивая меня сопровождала много лет лагеря и всего прочего. Это была ненасытная пища для меня. А когда я стал литургисать уже на свободе, я ощутил ее особенно сильно на литургии и на всенощных. Вот тогда я удостоился принять схиму, и никто не знал, что я схимник с именем Сампсон. Официальная схима была совершена надо мной только в 1967 году с благословения митрополита Иоанна Почаевского Киевского, через епископа Нестора, по ходатайству троих моих духовных чад — игумена схимника (...) и двух иеромонахов (...), и опять это имя за мной сохранилось — Сампсон Странноприимец.

Но это я говорю потому, что люди должны понимать, что вне понимания смысла жизни — а тропа к этому пониманию, кратчайшая, есть молитва, при чистой совести и при молчании уст, — наша жизнь бессмысленна и не имеет никакой цены.

Вот смысл моей жизни и нашей жизни, осмысленный сознательно, — только христианство, только усвоение и познание Христа, не рекламного Христа, не церковного Христа, а живого Христа, не искаженного, не католического, не протестантского, — православного, настоящего, живого Христа. В этом заключается вся радость и утешение моей интересной, но очень скорбной жизни.

Могу сказать, что мало я видел хорошего в жизни, больше скорбей и болезней, но богатство — неисчерпаемое. Не сравнить мое богатство с какими-нибудь знаниями, невозможно. Все эти знания, конечно, ограничены — и медицина, и богословие, и все прочее: высшая математика, физика, астрономия. Это все относительные, маленькие доли богатства по сравнению с тем богатством БОГОПОЗНАНИЯ, которое мы уносим с собой в ВЕЧНОСТЬ".

Новый приход Батюшки был в селе Перхляй. Там были удивительные прихожане. «Много духовных чад было из этих мест. Вот впечатления одной из них от первой встречи с Батюшкой: "Первый раз была я на литургии у Батюшки. Я подала записку о здравии и отошла к задним дверям церкви, стою и молюсь. Вдруг Батюшка выходит из алтаря, просматривает всех, и взгляд его останавливается на мне. Он пальцем подзывает к себе. Я подошла к Батюшке. Он мне показывает мою записку и спрашивает:

— Твоя записка?

— Да, моя.

— Вот это имя не пиши, а за него подавай нищим. Он много ругается и пьет. Вот когда перестанет ругаться и пить, тогда будешь писать его в записках. И пиши мне полностью: младенец Николай, девица Наталия, а не просто перечисляй.

У меня мурашки по телу пошли, как Батюшка о всех знает, не видя их. И с этого момента мы неотлучно всей семьей были с Батюшкой".

В селе Перхляй Батюшка был недолго. Вскоре ему дали огромный приход в Макаровке, рядом с Саранском. В Макаровке Батюшка служил 5 лет. Двухэтажный храм, кирпичный, весь черный. Батюшка сам стал заниматься уборкой, реставрацией, вовлекая своих близких чад. С утра до вечера работали в поту, но зато храм стал неузнаваем. Прихожане из Саранска стали приходить в Макаровку. Его исповеди пронизывали молящихся, кающихся, каждое его слово, как плодородное семя, сеялось в сердце человека. Ослушаться после такой исповеди невозможно. Одна девочка рассказывала, как на исповеди каялась в своей слабости — покупать пирожки и есть их на улице. Батюшка запретил так делать. Как-то, проходя мимо лотка с пирожками, девочка, соблазнившись, захотела купить пирожок, уже подошла к продавцу, протянула руку... и в этот момент увидела глаза Батюшки — и отошла от прилавка.

Один прихожанин рассказывал о своей первой встрече с Батюшкой: "Вошел я в храм, Батюшка как раз говорил слово о Святом Причащении. Возраст его невозможно было определить. Ему можно было дать и 30 лет, и 80. Слова говорил огненные. От силы слов просто пронизывало тебя. Он как будто был вне тела. Взгляд острый, пронизывающий душу, как у Судии, и в то же время — любящий. Невозможно не обратить на него внимания, и бесследно его образ не уходил. Его забыть невозможно, как будто все время тебя преследует, чтобы ты покаялся и напоминает тебе о Страшном Суде".

В Макаровке Батюшка познакомился с академиком Филатовым. Батюшка рассказывал: "Духовным чадом моим был Владимир Александрович. Это очень богатый человек, духовно богатый, окулист. Он происхождением был мокша, мордвин. Он приезжал ко мне мимоходом, когда ехал в село Александрово, на родину. Обыкновенный мордвин, но ведь это глыба, огромный человек, художник. Мы сидели по восемь часов. Говорили о духовных вещах. Он был делегат съезда, имел "звезду", но он не вменял себе это в заслугу, беспартийный был. Личный друг патриарха Алексия. Святейший патриарх его очень любил. Хрустальной чистоты человек был".

Батюшка все еще жил без паспорта. Дальше тянуть было опасно, и Батюшка подал заявление о выдаче паспорта в сельсовет — якобы украли вместе с вещами. Но паспорт ему долго не выдавали. "Подождите, вот мы проверим, сделаем о вас запрос, через месяц приходите, посмотрим тогда". Проходит месяц, паспорт опять не выдают: "Еще месяц подождите, мы Вас не окончательно проверили". И так Батюшка ходил в сельсовет четыре раза. Как только Батюшке идти в сельсовет — давали ему на всякий случай мешочек, ложку, чашку, сухарик, кое-какое питание. Опять переживание. Какое нужно было самообладание и какое упование на небо!

На пятый раз сельсовет сообщил: "Пусть не он приходит, а вы," — то есть тетя Шура Борисоглебская и Катя-мордовочка. Это возымело действие ходатайство митрополита Антония некоему лицу. И вот, наконец-то, они приносят ему паспорт. Сколько было ликования, радости и благодарения Богу! И с этим мордовским паспортом Батюшка жил до конца своей жизни.

Последним местом служения Батюшки в Мордовии было село Спасское. В Макаровке и в Спасском Батюшка наслаждался особенностями характеров простых людей, набирался у них опыта.

Внешне отец Сампсон выглядел строгим и собранным. Службу вел благоговейно. Общую исповедь часто начинал такими словами: "Представьте себе, что пред вами не я свидетель, а Судия. И что мы Ему ответим?" Этим он собирал внимание кающихся. И начинал разъяснять грехи и поступки. Напоминал, как должно стоять во время богослужения, как в нем участвовать. "Вы стоите только ногами, а служба вас не касается, и мы уходим не обновленные, не сияющие, не ликующие. Господи, помилуй, Господи, прости нас! Как мы величаем Божию Матерь? Как мы к Ней относимся? У нас горе, беда, печаль. Нам надо Ей жаловаться, Ей рассказывать, Ей поручать себя. Ближе Ее никого нет, Она наша Мать. А мы жалуемся, ропщем, негодуем, осуждаем друг друга — и этим оскорбляем Ее. В пять часов вечера начинается следующий день. Люди идут к службе, а мы, праздные, выходим на скамейке "покалякать". Не имеем ревности и любви к храму Божию. Опаздываем, уходим со службы, когда нам захочется, стоим небрежно, не молясь, безучастно к Богослужению."

Батюшка часто напоминал о грехах языка. Они лишают молитвы, лишают покровительства, благодати Божией. Язык развязан, безобразен, болтлив — молитвы не будет. Грехи языка — ложь, пересуды, плохо говорить о ком-то. Что побудило нас солгать? — Или хотел кого-то обесславить, или восхвалить себя, или хотел какую-то вещь приобрести, или что-то взял и не хотел сознаться от стыда, или похвастаться, или похвалу получить, или от ложного стыда солгать. Грех один — ложь, а побуждения ко лжи различные, то есть грех — это следствие, а причины греха страсти. Эти страсти надо выявить, чтобы их искоренить.

Начинался разбор следующих грехов. Нарушен пост: одно дело по болезни; но бывает, что мы не желаем отказать себе в услаждении пищей или боимся ослабеть и заболеть.

Проявление нелюбви: не уделила внимания человеку, от нелюбви обесславила человека, не ответила человеку и т.д.

"А теперь подходите, будете каяться индивидуально, кто в чем согрешил..."

"Какая интересная пастырская жизнь! На твоих глазах люди перерождаются, оживают. Сознательная вера, она вытесняет ложный стыд, и люди не боятся исповедовать свою веру.

Суть прожитого дня — мольба о христианской кончине. Если мы в течение дня забыли эту мольбу — удостой меня христианской кончины, дай мне христианскую кончину, сподоби меня христианской кончины, — то день прошел напрасно".

В Спасском Батюшка встретился с одной старушкой, тетей Полей, которая стала его ревностным духовным чадом.

"Она первый раз подошла ко мне. Меня поразило ее простое обращение к Богу. Она содрала с меня всю кожу. Кожа оказалась такой тонкой-тонкой пленочкой. Выбросила в печку — и больше ничего. Один раз и навсегда.

Даже опыты моего пребывания на допросах недостаточно открыли мне секрет плача, а она открыла. Она, конечно, не знает этого. А я любуюсь, как она молится, как она Богу предстоит. Молиться — это Богу предстоять, это беседовать с Богом.

Это такая простая-простая душа, которая знает всю свою греховность, всю свою никчемность, свое бессилие, все свое омерзительное прошлое, имеет желание быть новой, проклиная все старое".

Батюшкины проповеди о Вечной Вечности разносились горячими сердцами верующих по самым отдаленным уголкам Мордовии и передавались из уст в уста, как спасительные уроки святой, чистой христианской жизни. Весть о Батюшке разносилась молниеносно. Батюшке стали привозить многих больных. Даже врачи психиатрической больницы присылали к Батюшке больных. Приехала девочка и говорит Батюшке: "Меня послали врачи и сказали, что мою болезнь вылечат монахи-священники". Батюшка один раз отчитал ее — выскочила лягушка.

В Спасское стали ездить к Батюшке со всех концов Мордовии. Вся Мордва помнит до сих пор отца Сампсона.

Деятельность Батюшки способствовала духовному возрождению в Мордовии. Батюшка полюбил мордву за их детскую доверчивость, ясную, прямую веру. Он любовался, как они по-детски молились, как исповедовались, как носили кресты. Большие, старинной работы — и на груди и поверх мордовского национального костюма. Он говорил:

"Мордва — просто исповедники Христа. Их вера очень близка к детской вере, как будто возвращаешься в первые века христианства. Они и на базар, они и на работу, они и в гости, они и в храм — и все в таком же виде: с крестом на груди поверх платья".

Но Батюшка отмечал и их упрямство. У них сохранилось много языческих поверий. Так, в гроб покойнику кладут зеркало, щетку, мыльницу — таков обычай. Был и такой случай.

Председателя колхоза забирали на фронт. Все домашние были расстроены, народ тоже: "Последнего председателя забирают". Его оплакивали. И очень хотели, чтобы он вернулся. Сделали так: поставили его в угол, лицом к образам, а двое — одна с левой руки, другая с правой — взяли его за руки и стали выводить из избы. Получилось, что ведущие шли лицом, а он — спиной к дверям. И действительно, через месяц он возвратился домой. Языческая магия.

"Это уже бесы помогли, чтоб всех удивить. Это уже не упование на Небо, а клич от бесов", — так объяснил этот случай Батюшка.

В Мордовии трудно найти человека, который не знал бы Батюшку и не был связан с ним, не слышал бы о нем или не бывал у. него.

В 1979 году был такой случай. Одна девушка собиралась в Москву к Батюшке. Мать ее не пускала: "К кому ты едешь? Кому ты нужна? Я тебя ни за что не отпущу в такой большой город". Дочь стала со слезами просить, объяснила, что едет к Батюшке Симеону. И мать ответила: "А-а, к Симеону! Тогда поезжай. Что он тебе скажет, то и делай", — хотя никогда не ходила в храм и в глаза не видела Батюшку. Такая была у него в Мордовии слава.

С этой девушкой передал Батюшке письмо один старик. Он плакал, что овдовел, остался один, как жить дальше? Он тоже знал о Батюшке понаслышке. Батюшка ответил старику, и письмо стало для того утешением на всю жизнь. Он совершенно успокоился. Наставление Батюшки стало для него заповедью земной жизни.

Одна женщина рассказывала о своем впечатлении о Батюшке: "Впервые встретив Батюшку, я увидела какое-то сияние. В нем сочеталось все — и святость, и прозорливость, и величие, и благородство, и аскетика, и высшая любовь. От его взора не ускользали ни малейший грех, ни малейшая какая-либо страсть. И так быстро он входил в контакт с каждым человеком, что сразу отходили смущенность, неловкость, боязливость, и было такое чувство, что он давний друг. Во время беседы с ним являлись свобода общения, непринужденность, детская доверчивость, вера и полное понимание Батюшки. Само по себе выходило так, что ты ему всего себя раскрываешь, и на душе полный покой и легкость!"

Другая прихожанка Батюшки вспоминала:

"Однажды я поехала к Батюшке со своей подругой. Приехали и сразу зашли в храм. В конце службы подходит Батюшка к нам и сразу заговаривает с моей подругой:

— Тебе нужно обязательно и исповедаться и причаститься. Побудь на вечерней службе. А завтра утром приходи пораньше: поисповедуешься, потом причастишься и тогда поедешь домой.

Она отвечает:

— Нет, не могу, мне завтра на работу надо, и если рано не уеду, опоздаю. Батюшка настаивал, велел остаться, называя ее по имени.

Утром, в 9 часов она уже была на платформе. Вдруг видит Батюшку и слышит, как он зовет ее. Подошел поезд, она села и поехала. По дороге думает: "В восемь часов литургия должна быть. Почему же Батюшка не служит, зачем он пришел на платформу?"

После моего приезда мы встретились, и она спрашивает меня:

— Почему в тот день Батюшка не служил?

— Как не служил? Служил. Я сама в 7 часов была уже в храме, и только к 13 часам кончилась служба.

— А как же Батюшка пришел на платформу?

— Да он не выходил из храма!

Моя подруга была в большом недоумении. И вот тянет ее опять поехать к Батюшке. Поехала, приезжает и смело спрашивает:

— Батюшка, Вы служили в то Воскресенье Литургию?

— Служил.

— А как же я Вас на платформе видела? — и рассказала все.

— Служил, голубушка, служил в то утро. А тебя провожал дух мой и звал тебя для великой пользы твоей".

Один особо впечатляющий случай пересказала нам сама свидетельница:

"Батюшка меня отчитывал и оставил ночевать в храме. Дал мне книги, указал, что читать. Очертил круг мелом и сказал, чтобы я из этого круга не выходила и чтобы ничего не боялась: не пугалась бы, если будут какие-нибудь страхования.

На ночь принесли покойника — умершего старика. Храм Батюшка закрыл и ушел. А мы остались в храме — покойник и я. Вначале все было тихо и спокойно. Я читала все положенное.

Но к полуночи поднялся шум, шорох, возня. Потом вижу: поднимается из гроба покойник. Что-то выплюнул и опять лег в гроб. Я трепетала от страха и ужаса, стояла, боясь шевельнуться. Потом стало тихо-тихо.

После полуночи Святой Алтарь засиял ярким светом. Открылись Царские Врата — выходит Царица Небесная на солею, и зовет меня по имени — просит подойти к Ней. Я отвечаю, что Батюшка мне не велел выходить из круга, а Она на это:

— В Я тебе повелеваю подойти ко Мне.

Тогда я вышла из круга, подошла к Царице Небесной. Она мне дает белый плат и говорит:

— Иди, подними то, что выплюнул покойник.

На полу лежали Святые Дары, я подняла их тлатом и возвратила Царице Небесной, и поклонилась Ей, и возвратилась в круг.

Царица Небесная вновь вошла в Алтарь, и Царские Врата закрылись.

В 6 часов утра Батюшка открывает храм, я ему все рассказала, он внимательно выслушал, успокоил меня и много по этому поводу говорил, но я мало запомнила, поэтому его речь описать не могу".

Весть о случившемся очень быстро распространилась, народ только об этом и говорил. И до сих пор это помнят.

Батюшка всегда заботился о покойниках. У Батюшки синодик был — целая книжка: Перечень всех митрополитов и патриархов всероссийских от введения христианства в России до учреждения Святейшего Синода (988—1721 гг); митрополиты Киевские и всея Руси; московские патриархи, цари; по алфавиту — подвижники, генералы, воины, дивеевские сестры, начиная с первоначальницы монастыря игум. Александры и т.д. И за всех он молился, и всех поминал — и своих благодетелей, и тех, кого проводил сам, своих духовных чад, и просто тех, за кого давали Батюшке молиться. Проскомидию он совершал около трех часов. Батюшка рассказал однажды: "Часто во время проскомидии, когда вынимаю частичку за усопшего, вижу человека, за кого я вынимаю. В тот момент, когда вынимаю частичку, покойник мне делает поясной поклон и отходит. Одного забыл имя, тогда сам покойник сказал: "Меня зовут Владимир." Бывает очередь на весь храм, ожидают своего помина. Ведь покойники ждут и нуждаются в помине".

Батюшку многие прихожане просили молиться об их усопших. Через некоторое время эти покойники приходили к нему в келию, делали земной поклон и называли свое имя, благодарили его и уходили. Он знал участь человека — прошел он мытарства или нет, помилован или в муках находится его душа, и усугублял свою молитву о них.

Однажды у Батюшки спросили: "Все ли душевнобольные бесноватые?" Он ответил: "Нет. Есть бесноватые, есть порченные. Бесноватые, когда бес сидит внутри, занимает сердце. А порченные — как бы помазанные снаружи. Если они донесут свой крест до конца — получат венец мученичества".

В Мордовии Батюшку часто вызывали на требы — домой исповедовать, причащать, соборовать больных. Однажды он пришел к слепому. А тот оказался еще и бесноватым. Батюшка в этот день служил, а потом поехал на требу. Когда Батюшка еще только подходил к дому, слепой начал на весь дом кричать: "Закройте комнату, закройте двери, злой монах идет!" Пришел Батюшка, поисповедовал, причастил бесноватого, подарил ему четки и велел читать Иисусову молитву: сорок утром, сорок днем, сорок вечером и сорок ночью. Батюшка стал часто ходить к нему и постепенно увеличивал число Иисусовых молитв — до ста каждый раз, потом до ста пятидесяти, потом до двухсот и дошел до пятисот Иисусовых — пятьсот утром, пятьсот днем, пятьсот вечером и пятьсот ночью. Умер блаженно.

Еще был случай с бесноватой девочкой. Мать рассказывала:

"У меня девочка была бесноватой. Я знала, что отец Симеон лечит бесноватых и утром поехала к нему. Я вошла с ребенком к Батюшке в келию, и Батюшка благословил нас обеих одним благословением. Я прошу благословить девочку отдельно. Батюшка мне говорит: "Пока хватит, больше не вынесет", — и велел на следующий день приехать с девочкой на службу и стоять только до литургии верных, а после возгласа "Оглашенные, изыдите", чтобы с ребенком вышла на улицу. Девочка спокойно спала у меня на руках до конца литургии оглашенных.

и я вышла на улицу. Там она опять заснула. Литургия кончилась. Батюшка выносит Чашу, нас зовет подойти первыми. Девочка рвалась из моих рук, осталось два метра, дальше я уже просто двинуться не могла. Тогда Батюшка повернулся к Царским вратам, помолился, быстро повернулся к нам, Чашу немного отстранил, дунул на нас, девочка вздрогнула, обмякла и я свободно подошла к Батюшке. Он причастил девочку, и она заулыбалась, и сказала по-детски: "Сладко-инока". Девочка исцелилась и больше не болела".

Был еще такой случай:

"Папа был болен к смерти. Батюшка его исповедовал, причастил — даже соборовал — и сказал: "Когда отец будет умирать, дай мне телеграмму и приезжай за мной, чтоб я мог проводить его в Вечность". Буквально за день до смерти отца я пошла за грибами, надеясь, что не вдруг умрет мой отец. Набрала грибов, возвратилась домой. Открываю дверь, а отец мне говорит: "Где же ты так долго была? Ведь приходил Батюшка, обнадежил меня:

— Ну, Василий, теперь ты будешь здоров, ничего у тебя не будет болеть. Потом Батюшка собрался уходить, а я его прошу:

— Подождите немножко, сейчас дочка придет. А он:

— С ней мы еще увидимся, а я к тебе пришел.

О чем-то мы еще поговорили. Потом я встал и проводил Батюшку, вышел с ним на крыльцо. У калитки стояла тройка. Батюшка сел, лошади тронулись, немного проехав, стали подниматься ввысь".

Выяснилось, что никто из домашних Батюшку не видел. Но видели, что отец выходил на крыльцо. Через два дня отец умирает. Я взглянула на часы — было ровно одиннадцать вечера. Батюшка сообщает: "В 11 часов был на молитве — я был в страхе и трепете, когда в эти часы Василия повели на поклонение Господу. Господь Василию дал хорошее место — не по заслугам, а по Своей милости. Радуйся, что теперь у нас с тобой есть свой молитвенник".

Приведем еще одно воспоминание:

"Моя сестра очень болела, У нее было трое детей. Смотрю на нее — надежды на выздоровление нет. Я тогда собралась к Батюшке, еду и плачу дорогой. Если она умрет, что я буду делать с детьми? Зашла к Батюшке — и слова не могу выговорить от горя. Он мне говорит:

— Успокойся, не умрет она, пусть покается в своем грехе (назвал ее грех) и поправится.

С великой радостью поехала я домой, все рассказала сестре, она послушалась Батюшку, покаялась и сразу же после этого выздоровела".

Были в Мордовии у Батюшки и скорби. Однажды к нему в дом забрались воры. Двери и окна были заперты. Они пробрались через соломенную крышу, зажгли свет, связали Батюшку и стали требовать денег. А какие деньги? Приход бедный, село. Да сколько денег ушло на ремонт храма. Стали пытать — надели мешок на голову, рот закрыли ватой, а пятки жгли свечами. До самого утра мучили. Как только Батюшка остался жив! Чудо Божие!

Было и еще происшествие, организованное сельсоветом: пришли на Пасху, пересчитали всех, кто был в храме, и по числу прихожан наложили штраф, обвиняя Батюшку в утаении денег. И подали в суд. Прихожане моментально собрали деньги, и Батюшка заплатил штраф. Но неприятностей было много.

Батюшка пережил в Спасском много грустного и тяжкого, но и духовной радости было много. Радость от того, что появилось много духовных чад. А грустное — так как не мог привыкнуть к тому, что в начале Богослужения храм был битком, а к концу Литургии — уже пуст. В деревне у всех хозяйство, коровы, козы, за ними нужен уход, и народ никак не мог выстоять до конца обедни. Только по этой причине задумал Батюшка покинуть Мордовию.

Через епископа Серафима Полтавского ему удалось уйти духовником в Полтавский женский монастырь.

Но самым тяжелым для него было расставание с паствой. Многим он оставил на память свою фотографию.

Вот подпись на снимке, подаренном одной семье:

"На молитвенную память духовника недостойнейшего иеромонаха семье (...) от всего моего иноческого и пастырского сердца".

Ваш постоянно любящий Батюшка С. Снят в Святом Алтаре Спасской церкви Михайловского придела, Прощальная фотография пастве своей. Удручен скорбью предстоящей разлуки. 1956 г."

Закончился период пастырского служения отца Симеона в Мордовии. Навсегда остались в памяти его общие исповеди, службы, труды, чудотворения, исцеления и его прозорливость. Многими яркими свидетельствами была полна пастырская деятельность Батюшки в Мордовии.

ПОЛТАВА

Благодаря заботам Владыки Серафима Полтавского Батюшку приняли в Полтавский монастырь. Но прежде Батюшке пришлось несколько месяцев прятаться от своей мордовской паствы у Владыки — его очень усердно искали. Где только не искали, с ног. сбились, но найти не могли.

И только когда люди немного успокоились и когда на место Батюшки прислали другого священника, он стал служить в Полтавском монастыре.

Здесь Батюшка обрел радости монашеские. Здесь — монастырь, обстановка монастырская, устав монастырский,.жизнь монастырская. И как истому монаху, Батюшке не надо было никакой иной радости как быть в монастыре.

"Тут я радовался величайшей радостью, духовной радостью. Я не мог насытиться радостью богослужения, пения, чтения, ежедневной литургии".

Но монастырь требует особого тщания ко всему и прежде всего — к совести. Живут монахини, их по-особому надо готовить к Вечной Вечности, особенно скоблить их совесть. Здесь Батюшка объяснял тончайшие грехи, на которые мы даже не обращаем внимания:

"Ты дотронулся до чужой чашки, и уже грех — так как руку простер. Наш инструмент, который называется совестью, чрезвычайно нежный инструмент. Малейшая незаконность, она отражается на нашей совести, на нашем зеркале. Это глас Святаго Духа. Вот почему малейшее насилие над своей волей, над своей совестью вменяется нам в смертный грех. Когда мы насилуем себя, — мы заставляем себя грешить, уговариваем себя, принуждаем себя, хотя наша вольная воля и наш внутренний глас, который называется совестью, протестует, так? Вот какая была бы замечательная жизнь, если бы люди совесть понимали и оберегали. Люди бы оберегали друг друга, да? Боялись бы греха. А грех есть оскорбление Бога, то есть боязнь оскорбить Бога это и есть любовь к Богу..."

Батюшка много говорил о монашестве и молитве:

"Монашество есть образ покаяния. Покаяние без смирения, кротости, сугубой сокрушенной молитвы, постоянного самоосуждения и почитания себя последним из последних, худшим из худших, есть не покаяние, а обман самого себя.

Монах, не знающий молитвы, — ругатель Бога. Монах, осуждающий, многословящий, пустословящий и злословящий — ругатель покаяния, то есть монашества.

Суть и смысл монашества — переродить свое сердце, подчинить плоть духу. Для этого молитвою, постом и святым послушанием и покаянным житием переродить свое поврежденное страстями сердце, сделать сердце Божиим, чтобы оно было преподобное — это и есть суть и смысл монашества.

Помнить, что только смирение, плач и дух сокрушен — сила, противляющаяся сатане и слугам его. Установить придирчивость к исповеди и требовать от себя говеть регулярно на третью неделю, но при условии, что исповедь будет продумана и оплакана, дабы положить благое на самом деле, не мечтой, а решимостью твердой. Готовясь к исповеди, себя перепахивать, испытывать, проверять по-настоящему , себя не жалеючи. Чистая совесть и мирность характеризуются радостью и тихостью это предвестники нескончаемой радости в селениях рая".

О том, как молиться в храме, Батюшка говорил так:

"Как только мы переступили порог храма — читать "Иисусову": "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя", — и эту молитву не упускать всю литургию. Этим мы вообще не будем способны на кого-то смотреть, с кем-то разговаривать, раскланиваться. Будем стоять со страхом и ужасом, глядя на свою совесть — вот когда через эту "призму" — Иисусову молитву — мы будем понимать сердцем своим, что поется, что читается.

Тогда мы получим огромную силу и энергию благодатную для того, чтобы вернуться в келию с большим запасом духовных сил — противостоять всякому греху и настроению, бороться с любым грехом или страстью. Это дается большой работой, домашней работой над молитвой".

Батюшка был источником утешений. Он всеми силами старался спасти, поставить душу на Истинный Путь. С утра до вечера принимал сестер на исповедь, подавая каждой по потребности. Слово его принималось с верой и было законом. Благословение Батюшки или особое его внимание считалось великим счастьем, и удостоившиеся его выходили от отца Симеона, крестясь и благодаря Бога за полученное утешение.

Игуменья Митрофания, видя, что Батюшка становится авторитетом для монахинь, испугалась. Ей казалось, что он будет настоятелем монастыря, а она — только хозяйкой. Переубедить ее было невозможно. И несмотря на то, что Владыка Серафим предупреждал игуменью, чтобы она не трогала иеромонаха Симеона, а не то может случиться беда с монастырем (это было Владыке показано), игуменья не вняла этому предупреждению.

Незадолго перед уходом Батюшки болящей монахине Михаиле был голос от Царицы Небесной: "Спеши в Полтавский монастырь, а то не застанешь раба Моего иеромонаха Симеона. Он Мне нужен в другом месте". Она его застала. Исповедовалась три раза. И видела очень много сновидений о Батюшке.

Благодетельнице Полтавского монастыря Меланье Лазо был во сне Голос: "Придет в этот монастырь Батюшка. Он будет иметь вид человека, но ходить, не доставая трех локтей до земли. Ради него сестры и монастырь будут спасены. А если его обидят, то и сестры погибнут, и монастырь закроют".

Батюшке пришлось уехать в Астрахань. Он не мог перенести немирность со стороны игуменьи. А монастырь вскоре после ухода Батюшки закрыли, Игуменья Митрофания потом дважды приезжала в Печеры каяться Батюшке и со слезами просила прощения.

ВОЛГОГРАД

В Астрахани архиепископ Сергий Ларин держал Батюшку недолго — вскоре перевел в Волгоград. В Волгограде отца Симеона поставили вторым священником после настоятеля храма. Здесь Батюшка вел строго аскетический образ жизни. Видя, что опять гоним, глубоко погружался в молитву. С какой великой любовью и вниманием принимал он всех, кто обращался к нему, как обстоятельно разрешал их недоумения, до какой степени нравственно высокими были его проповеди!

Особенно ярко выражался характер его проповедей и исповедей во время больших праздников. Прихожане сразу заметили, что его службы — необычайные, очень интересные. А общие исповеди, как они привлекали народ! В храм стало просто невозможно войти из-за обилия народа, особенно много стояло на службе молодежи.

В своих проповедях Батюшка особенно подробно разъяснял условие спасения мирских людей — не уметь творить зло, не уметь осуждать, что значит — любовь к людям, любовь к Богу. Говорил о тяжких смертных грехах, о гордости, о грубости нравов и о том, как от них избавиться.

Особенно он обличал праздность. Ведь не секрет, что праздность особенно развита и распространяется в миру.

"Праздность — это есть бесконечная степень нарушения хождения в присутствии Божием. Мы настолько переключаемся на свои страсти и привычки, что забываем о хождении в присутствии Божием. Вот это рассеянное, несобранное состояние — это есть праздное, беспечное житие. А вот пришел конец — давать отчет — и вот тяжко, и больно, и страшно!

Одни занимаются отдыхом. Другие занимаются квартирой. Третьи занимаются каким-нибудь увлечением — и теряют "быть в себе". Это не христианское состояние".

В Волгограде у Батюшки появилось очень и очень много духовных чад. Кроме того была огромная переписка — со многими городами, селами.

С духовными чадами Батюшка был очень строг. Вот некоторые его требования:

"Исповедь должна быть придирчивой к самому себе, то есть не только иметь записи укоризн совести, которые велись с последнего дня говения, но анализы жалоб, привычек, тайных сокровенных желаний, проявления характера, анализы отношений к людям, работе, молитвенным трудам.

Исповедь должна вестись часто и искренне. Ведь Авве больны всякая недосказанность, хитринка, извороты, доли неправды. Хотя демоны в этом помощники, но тут же надо себе напоминать: неужели любовь Аввы, его сердце (стремящееся тебе помочь) достойно лжинки, малой неправды, стыдливости? Ведь он умеет ликовать с тобой и плакать твоими слезами, зачем же тут лживость, неправды, стыд? Не надо его обижать. Не надо. Ему больно. Будь послушна и гони всякое непослушание, неискренность, лукавство беспощадно.

Как иноку надо быть бдительным, внимательным к своим помыслам! Запись исповеди вести подробно, не называя, какие помыслы, но назвать обязательно происхождение и причину возникновения. Проанализировать — откуда, почему, не было ли твоей воли, интереса, желания, движения, любопытства сердца, разговора. Почему не ушел. Тут страх за сердце, за волю.

Запись совести очень трудно дается. Помогает чтение книг духовных, помнить надо, что тепло и слезы придут внезапно, неожиданно для нас, лишь бы нам добиваться, искать. Сугубо надо просить "Всемилостивой" ("Согрей, научи меня молиться, обвей меня страхом Его"). Взять из 24-х частей молитвы Златоуста; конечно, сугубые вопли — "не остави меня, не отступи от меня", и следить очень, чтобы не сердиться, не расстраиваться, не раздражаться и не жаловаться никому, никому на свое это тяжкое состояние, и на ходу записывать укоры совести, навязчивые помыслы. Сном не лечить себя.

Полночью читать "Всемилостивую", чтобы она вросла в твое сердце и ум. Это будет бичом от зла и страстей и озарение уму. Для силы и просто читай так:

"Всемилостивая, Владычице моя, Пресвятая Госпоже, Всепречистая Дево, Богородице Мария, Мати Божия, Не гнушайся меня, Не отвергай меня, Госпоже".

Это величание и почитание Божией Матери смирит сердце, изменит сердце, устыдит быть легкомысленной. Подлинность начала молитвы читай правильно, не искажая ее, освященную великими трудами преподобного Серафима Саровского.

Молитва должна быть внимательной, медленной, умоляющей и покаянной молитвой, выпрашивая не спеша, настойчиво — и помилование, и смирение сердца, и любовь как венец добродетелей.

Обрядоисполнение без молитвы сознательной (с умом, с сознанием напряженным, с покаянием и помилованием), без осознания своих язвин, ошибок, проступков и страстей — путь жизни пустой, языческий, обидный, неспасительный.

Жизнь монашеская в отношении дел, слов, помышлений должна быть проводима вне чувства сердца. Если же не так, то она не будет монашеской, не говоря уже ангельской.

Соль дня молитва. Все должно быть подчинено этому, но в тайне от всех людей. Это все — забота о необходимом, работе, еде, скупое общение с людьми, сон, свои повадки. По молитве определяется здоровье, самочувствие. Она является термометром и точным барометром твоих чаяний, желаний сердца и ясности или загрязненности сердца.

Немирность и раздражительность бывают от того, что в нашем покаянии самая главная язвина не раскрыта перед нами самими. Мы слишком мало ловим себя в этой язвине, страсти, и часто нет в нас настоящей болезни оплакивания, страха об этой страсти — язвине-гордыне, которая выражается в самолюбии, повелительном тоне, отчасти раздражительности.

Уныние противоположность молитве (бесовское смирение). Насмешка, малодушие, глупость наша — последствие неоплаканной совести, если мы не потрудились не только выплакать — оплакать содеянное и не сказали ясно, твердо себе: "Не буду, ни за что не буду, только помоги мне". Через несколько минут после этого уныние исчезнет. Наступает покой, тихая радость, возвращается молитва с умом, с сердцем.

Дружба и любы духовная и душевная, все это не опасно для сердца и совести, лишь бы не было чувственности (желание ласки, нежности).

Духовная жизнь о Господе не терпит, не выносит какого-либо малого компромисса. Заповедь Господа: "Блажени чистии сердцем" — есть не только абсолютное целомудрие — нехитрость, нелживость, нелукавство, простота сердца, но и боязнь чувственного отношения к какому-либо человеку, так как сердце принадлежит Господу.

(На вопрос: можно ли вести переписку с друзьями?)

"Монашество не терпит общения с людьми. Даже по духу и нраву однородные, и те бывают в тягость друг другу при длительном и частом общении. Общительность — не монашество (проявление тщеславия, высокоумия, самоуверенности, самолюбования; тонко и хитро проявляемые, они лишают мирности, то есть когда совесть — зеркало наше — нечистое). Святые Отцы тысячу раз правы, что устав никогда не нарушали ради общения: книги, выписки, записи совести, работа над узелками.

Еженедельное приготовление к исповеди и посещение своего старца-духовника или старицы, приготовление ко Святому Причащению через неделю — жизнь монашеская и того, кто готовится принять ангельский образ-мантию.

Чтобы мирно, тихо заснуть, нужны узелки, молитва Иисусова — покамест не заснешь. Мысли все гнать молитвой: "Помилуй мя..."

Понимаю еще больше теперь, как трудно быть пастырем, как много надо работать над собой, как надо вымаливать терпение. Какой страшный ответ воздам за малейшую небрежность, нетерпеливость, лень, невнимательность, казенность. О ужас! Ужас!"

Все больше прихожан становилось духовными чадами Батюшки. Авторитет отца Симеона среди народа, почитание его искушало других священников, они не могли вынести эту брань ревности.

От гнева и зависти стали на него жаловаться, писать анонимные письма архиерею.

Прихожане толпились вокруг Батюшки. Весь народ шел только к нему. Приезжие заявляли: "Где здесь прозорливый Батюшка, который может все сказать и который исцеляет бесноватых?"

А недруги говорили: "Что за поп появился?! Что-то очень много нового стало в храме!"

Может быть, это было и промыслительно. Батюшка уставал от чрезмерной нагрузки. Приходилось много работать с духовными чадами, вести обширную переписку (на письма отвечал по ночам). Кроме служб — еще крестины и венчания. Батюшка был в храме ежедневно до 3-х часов дня. Особенно много было крестин — каждый день более ста человек. Крестить детей было ему очень тяжело. Фактически у Батюшки действовала одна рука, левая, правая совершенно не переносила физических нагрузок. Батюшка от крестин просто изнемогал. От непосильной нагрузки правая рука разболелась, ее невыносимо ломило, особенно ночью. Батюшка не спал — стал страдать бессонницей. Батюшке был необходим отдых.

ПСКОВО-ПЕЧЕРСКАЯ ОБИТЕЛЬ (1957—1963)

Пришло время для Батюшки расстаться с Волгоградом. Архиерей, согласно жалобам протоиереев, своим судом решил дело, выпросив благословение у Патриарха Алек-сир "заточить" иеромонаха Симеона в Печерский монастырь и лишить права священнослужения на 15 лет.

"Я с сопровождающим иеромонахом приехал в Печерский монастырь. О.Августин меня принял очень сурово с криком и гамом, но, крайне удивленный моему спокойному настроению, выделил мне келию и дал послушание — стеречь яблоки. С 8 часов утра до 8 часов вечера я стерег яблоневый сад, не имел права показываться на клиросе. Ведь в Лавре я был певцом. Я страшно любил петь и горевал, что я лишен этой моей сладости — петь и молиться в храме. Но этот яблоневый сад научил меня окончательно сладости Иисусовой молитвы. Тут я понял, какой я счастливый человек, что я знаю "Иисусову", знаю "Достойно есть яко воистину", знаю мою любимую "Всемилостивую".

В Печерском монастыре для Батюшки установили строгий режим — с духовными чадами не встречаться, ни с кем не иметь переписки, на территории обители ни с кем из прихожан не останавливаться и не разговаривать.

Батюшка не падал духом. Он каменно верил в Промысел Божий. Благодаря тому, что Батюшка много молился, в нем была блаженная мирность. Его одухотворенность, незлобие, братолюбие, его и внутренний и внешний монашеский облик поражали людей. Особенно проявлялось в Батюшке смирение — плод его плача. Все это замечали монахи и миряне — и не могли безразлично пройти мимо.

Он абсолютно не гнушался таким послушанием — быть садовником. Батюшка умел веселить своих духовных чад в любой обстановке. Так, одному чаду подписал свое фото в шутливой форме: "Твой Авва на послушании садовника — мирствуй".

Все Батюшкины чада угнетались великой скорбью. Батюшке надо было что-то предпринять: и он стал налаживать письменное сообщение.

Положение Батюшки было очень сложным. К нему приставили людей, которые следили за каждым его шагом. Своим чадам Батюшка в то время пишет:

"МИР ЕГО ПОСЫЛАЮ ТЕБЕ, ЧАДО!

Пишу по новым правилам, то есть украдкой, чтобы мой начальник не знал, не заметил. Выяснилось, что аз сдан церковному начальству властями, как ссыльный, отбывающий срок "до распоряжения", за агитацию религии среди молодежи, за совращение молодежи религиозным дурманом, за пропаганду религии всеми существующими методами (печатно, письмами, исповедями, личными беседами). Церковное начальство послушно дало, по-видимому, даже обязательство — меня, как узника или ссыльного, беречь и недопускать с моей стороны проявления своих (моих) вредных и несоветских действий. Он, игумен Александр, мне объявил, что будет писать рапорты, как только увидит объявленные мне нарушения — не писать, не принимать писем, не принимать никого, не останавливаться ни в коридоре, ни в пути, ни на площади, ни исповедовать буквально никого, не знать вообще почту или своих бывших пасомых. "Все это как Богу неугодное", ему поставленное в святое послушание, или буду расстрижен, как нарушитель воли митрополита Иоанна.

Этот обалделый человек епископ Иоанн, может быть, и покорный слуга МВД, а, может быть, от себя придумал показать свою власть архиерея. Тут понять трудно, очень трудно.

Было совещание духовников. Отец Пимен и отец Афиноген просили, уговаривали отца Александра "не обращать внимания на дела иеромонаха Симеона, пусть он делает свое пастырское святое дело, что запрещения владыки епископа Иоанна — личный каприз, что его воля — не есть воля святой Церкви, ибо настроение властолюбивого такое".

Эти дни я сильно подавленный своим новым состоянием заключенного и ссыльного, не могу раскачаться решиться писать Святейшему прошение о благословении меня отпустить на епархию Владимирскую...

Твой Авва и С.

"Господне благословение буди на Вас!

Дорогое чадце мое духовное!

Мирствую. Я совсем мирный. Только физически и душевно устал,, т.к. пишу много для Москвы (по Ф-ну) "властям", и бесконечные беседы (игумен Августин), мало очень сплю. Зла не имею ни на кого. На причиненный мне вред о.иг.Наф. — смотрю как на больного и убогого. Зла не имею на него (написал в Москву — патриарху — жалобу на меня). Арест временно отменен. Объяснение удовлетворительное.

На всякие неожиданности надо быть готовым. Мирствуйте. За мной ни на тонюсенькую ниточку вины нет. Послезавтра с Господом поезжайте. Читайте все Акафист. Акафист Божией Матери обо мне.

Прошу очень, очень твоих святых молитв. Узелки люби как чистый свежий воздух, как весну, как сияние восходящего солнца, как дыхание радости, как бездонное богатство, но только от всего ума, только покаянно, от духа сокрушенна, не механически, не машинально; тогда радостей будет без конца. Рабство Христу есть не только Крест, но и есть постоянная брань. Все совершай Божие только в тайне от всех людей, явно только Богу.

Пиши! Вопросы собирай. — Земно тебе кланяюсь.

Ваш Б. И.С.

Почему "почти" невозможно увидеть меня? Почему? Неправда! Хорошо помолиться Божией Матери, призвать на помощь и покров и сопровождение Святителя Николая, и — быть у меня час с лишним, даже не выдумкой, так как есть Божие благословение — о. игумена Алексадра уводят куда-то по делам.

Что в затворе, повторяю уже ясно. Перстом Божиим:

1) Чтобы сохранить.

2) Чтобы дать мне заняться собою.

3) Чтобы дать мне вожделенную схиму.

4) Чтобы уберечь меня от ненужного балласта людей, которым аз не назначен Богом.

Пойми новость. Совершенно секретно: Аз опять буду в проезжей (проходной) келии. О, ужас, ужас!

Вскоре все монахи и наместник монастыря архимандрит Августин стали заступаться за Батюшку. Написали ходатайство Святейшему Патриарху Алексию. Тот, зная Батюшку, зная его, как старца, снял все запреты. В монастырь приехал митрополит Иоанн Псковский. До службы вызывает Батюшку в алтарь и торжественно объявляет при братии, что запрещение снято, и сразу же назначает служить вместе с собой.

Согласно уставу монастыря Батюшку включили в чреду понедельных служб. Затем дали служить молебны у раки Преподобномученика Корнилия. Потом еще послушание клиросное — петь утром и вечером. Наконец-то дали послушание соборовать больных. После всего этого — послушание заниматься бесноватыми. Итак, Батюшка вошел в полную жизнь монастыря.

Сам наместник, архимандрит Августин, очень великодушный человек, вскоре подружился с Батюшкой, с ним советовался не только о духовных вещах, но обо всем — вплоть до хозяйственных вопросов. Даже пришлось им вместе ездить на машине по делам монастыря.

Наступило время радости и утешения и для Батюшкиных чад. После долгой разлуки каждый хотел увидеть Батюшку, услышать от него хоть слово. Батюшка стал вызывать к себе поочередно и остальных скорбящих. Батюшкины духовные чада выделялись среди прихожан опрятностью, строгим поведением в храме. Их сразу можно было заметить. Архимандрит Никита сказал как-то Батюшке: "Ваших, Симеоновских, можно сразу распознать — по внешнему облику".

Чтобы не дразнить и не искушать ни монахов, ни прихожан нужно было как-то замаскировать общение духовных чад с Батюшкой — запрещение хотя и было снято, однако слежка за Батюшкой продолжалась. "Шпиончики" всегда следили за его поведением и доносили начальству. Тогда Батюшка наладил переписку — нашел "почтальона", одну пенсионерку, врача по профессии. У нее было послушание от начальства монастыря — приносить лекарства, делать уколы и пр. В связи с этим она имела свободный доступ в любой братский корпус и могла в любое время зайти к Батюшке и передать что-либо срочное. И никто не подозревал, что она стала духовным чадом Батюшки.

Батюшка для всех своих чад установил строгие правила, которые никто не смел нарушить:

1. Под благословение подходить только в церкви со всем народом.

2. На территории монастыря к нему не подходить и его не останавливать.

3. Письма и записки передавать только через Нину Ивановну, "почтальона".

4. На исповедь приходить строго в назначенное время.

5. Самовольно ни под каким предлогом к нему не подходить.

За нарушение режима Батюшка наказывал и даже накладывал эпитимию.

Сразу всех своих духовных чад он не мог вызвать. Надо было устроить на квартиры и на работу тех, кто уже приехал. Батюшка вникал во все подробности не только их духовной жизни, но и во все житейское устроение. Чтобы не было среди них ссор, недовольства и самочиния, давал письменные указания — кому куда кровать поставить, кому в какой угол святые иконы установить, где должна быть кухня, где должен стоять обеденный стол, где — тумбочка и т.д.

Невызванные очень горевали, впадали в уныние — якобы Батюшка оставил их, передал другим духовникам. А он утешал их в письмах, что это явление вcero лишь временное, что опять все будем вместе:

"Если Сама Пречистая Госпожа призывает пойти по этому жесткому пути рабства Сыну Ея, то как же сомневаться? Зачем смущаться, что аз отказываюсь от тебя? Аз Игумении сказал — это моя овечка и передаю ее только на хранение".

Несмотря на суровый режим, Батюшка всегда находил способы отдавать свои старческие дарования на воспитание душ человеческих для Вечной Вечности. Он требовал от всех своих духовных чад:

— У нас с вами общество древнехристианское, поэтому извольте жить так, как жили христиане первых веков".

Если человек был связан с каким-нибудь грехом, Батюшка учил, как оторваться от греха и как уберечь себя в дальнейшем.

ПИСЬМА БАТЮШКИ ИЗ ПЕЧЕР

"Христос Воскресе!

Родное мое чадо!

... Сердце Твое понимает глупость, пустоту, никчемность, бедность тратить свою маленькую жизнь на эти глупости — мираж, когда от этой маленькой жизни, этого мига будет зависеть жизнь в Вечной Вечности, пойми, пойми, пойми это, Родное мое!

Пусть Господь увидит настойчивость, не мечтания иллюзий, а дел стремления. Мечтать хотеть — надо бросить; надо властвовать, действовать решительно, мужественно, с гневом на себя, ломать об колено свои отступления — саможаление.

Ослушание духовника и Аввы, ослушание советов Св. Отец, Учителей Св. Церкви, ослушание наглядных советов, по еп. Феофану Затворнику, т.е. сама лезу в огонь, будучи сеном — лезу на огонь, и ожидаю помощи и помилования Божия, как сама себя не хочу даже иногда помиловать (пожалеть, поберечь, предохранить).

Не только время, но теряешь Страх Божий, сердце притупляется, наступает охлаждение, и сердце заражается ядом сочувствия к наслаждениям, преступным и убивающим духовную жизнь, покаяние, плач, Страх Божий, ревность Богу, и к смертным грехам — напрасная трата времени.

Нарушен молитвенный постоянный труд, работа над узелками, внимательная молитва, чтение, выписки, ежедневная запись совести, бегание всего, что искушает и наводит, память о смерти. Это основные черты требования к богомыслию, для того чтобы приучать не терять это хождение в присутствии Божии.

Конечно, демоны усиленно караулят того, кто в сердце решил жить только в одном рабстве Господу Иисусу, кто решил умолять настойчиво "сподоби мя любити Тя всем сердцем моим, всеми жилами моими, всеми костями моими и ненавидеть, презирать, бояться греха, чтобы не разлучиться с Тобой!"

И этим не о...ается, что может бес довести Тебя, самонадеянную и жалеющую родителей и еще ...о, уловить в падение; и там же его, проклятого, сетей сложной паутины - у ...о бояться..."

"...ющими днями трудов и незримого подвига битвы с демонами, битв с собой, битв с напором суеты, глупости и зла!

Сама на ощупь убедилась, что без молитвы — пустота, скука, бессилие, глупость и недомысленное упрямство в пороках. Радость, Ты знаешь по себе о богатстве молитвы, о силе ее, и от нее и мирности, и чистоте, и о надежде на оправдание и надежде на благословение Божие в нашей обыденной жизни, очень сложной и мудрой в мире зла, хитростей и всякой мерзости — и простой заповедями Господа Иисуса Христа. Береги себя. Не уступай ни на ниточку тонюсенькую. Совести укоры обязательно записывай: это Тебе нужно, сама убедилась. Не мысли жить без духовной жизни — хотя бы 10 минут. Язык и уши стереги. Выжигай из себя всякую хитрость, лень, лесть, неправду, чувствительность. Режим молитвы береги узелками, как уговаривались, гуляя 15 минут на сон, "надышать воздуха".

Пропуская всякий укор родителей, близких людей, не знающих Христа, как жужжание мухи, покойно без черточки смущения или растерянности, понимая ясно другое, противоположное.

Береги работу над узелками и величай ежедневно Всепречистую.

Безусловный запрет на все чувственное всеми решительными действиями.

Спасайся о Господе со всей строгостью и взыскательностью к себе, усваивая все больше и больше мертвенность к суете и вкусам мира.

Всемилостивая Владычица буди Тебе покровом.

Не смей унывать. Не смей!

Молчание, умная молитва внимательная, самоосуждение, самоанализ, приучение себя ходить в присутствии Божии да дадут Тебе радость в Вечной Вечности!"

"... Ты пишешь... что пишу грубо и неласково.

Это и есть обнаженная голая правда. Аз не истомился, замешался от людей, люди всюду мешают, окаянного Симеона за кого-то принимают, а мне больно, что обманываются.

Хронически ложусь в два часа ночи, а встаю ровно в 5 ч. 30 мин., так как писать ответы моим детям могу, только когда мой страж — ревностный о. Александр спит. Изнуренный не могу заснуть. Принимать снотворные — вредно ежедневно. У меня в неделю нет дня отдыха, вернее, ночи отдыха: либо служащий — литургии. Усталость накапливается, днем спать не всегда можно, так как проходная, дневной сон неполноценный.

Ты пишешь, что твои скорби и радости почти никто не замечает, что живешь своим внутренним миром. Это мне только радостно. Это доказывает, что ты помнишь не раз сказанное: зачем себя опустошать? Зачем лишать себя молитвы? Зачем метать свой бисер перед свиньями? Зачем поучать зловонную глупую Лину здесь на земле и на мытарствах получить насмешки бесов за самохвальство, или за себяжаление, или за самолюбование, или за пересуды и осуждения? Сама знаешь — молитву не удержать, если лишнее словечко скажешь. Может быть тебе кажется, какой Батюшка придира и свирепый, что по-человечески не дает снисхождения!

Отвечаю на это: неужели человеческое столь ценно и м... Неужели память смертная (в эти дни надо особо это помнить! Может даже писать последнее письмо, почему и телеграмму дал приехать, пройти по горячим уголькам моих ... принести, покаяние, причаститься два дня подряд и ехать обновленной).

Пишешь: "Я очень боюсь, что бы кто-нибудь узнал мои секреты, и всячески маскируюсь". Какие тут секреты?! Какие? Пусть все эти глупцы успокоятся. "И... убежденная верующая, убежденная христианка и только православная (т.е. абсолютно истинно — правильно исповедующая домостроительство спасения). И ... имеет такого духовника, который не вор, не политкаторжанин, а инок и иерей, Богом на это поставленный, аще и недостойнейший...

Теперь о твоих скорбях: начальник обидел, накричал; под конец — слезы, обиды, стычка опять.

А тут надо себя держать в присутствии Божии. Если забыла это — себя вини, и горюй пустыми слезами обидчивости, себяжаления, чувств и нервов. А если ты перед лицом Божиим (помнишь, мы об этом не раз толковали), то тут улыбаться только надо, если кричал зря.

А если за дело — вини себя перед Богом и опять слез не будет, а даже запись: "Виновна в том, что безбожника заставила кричать на меня: моя халатность, моя забывчивость."

Это будет христианство.

Спрашиваешь меня: "Как мне жить дальше? как вести себя на работе?" Отвечаю: "Как бы чужой", всегда собранной, строгой, справедливой, точной, но всегда только любящей, но знай, от всех-всех скрывающей, чтобы не показать, но в собранной недоступности при полной простоте. Недоступность, строгость и собранность поможет сперва не разбалтываться, оберегать себя и легче совестью своей влиять. Немыслимо эгоизм нам — тебе, но знай, с молитвой Серафимовской, только умной, не простофилей, обязательно, чтобы не быть Им отверженным.

Бессмысленно — глупо свою жизнь, силы, нервы, сердце, молодость отдавать миру, а не Богу. Зачем это?"

Печерский сырой климат для Батюшки был очень суровым. Малейшая простуда — и начиналось воспаление легких.

В дни болезни Батюшка обычно лежал и лечился в своей келии. Медсестра приходила делать уколы, монахи приносили в келию еду, "почтальон" — почту. Несмотря на болезнь, Батюшка, хоть и лежа в кровати, отвечал на письма. Связь с духовными чадами никогда не прекращалась. Многие монахи стали духовными чадами Батюшки. Один монах уже было собрался оставить монастырь. На него напало уныние. После беседы с Батюшкой он никогда больше не имел помыслов оставить монастырь и впоследствии был большим Батюшкиным благодетелем.

Когда Батюшка болел, он в письмах извещал об этом своих духовных чад, чтобы они не волновались, почему его нет в храме.

"Господне благословение буди на Тя!

Всепречистая Госпожа буди,

Буди Тебе Покровом.

Прости меня! Пишу и говорю просто и точно, голой правдой, м.б. грубо, но монаху зачем быть дипломатом? Авва Тебе дан не любезничать. Ты простодушна, только и надо быть такой. Это и есть христианство, чистое сердце, нелукавое. Иначе — язычество, нехристианство, нечистое сердце, гордыня и фальшь, мерзость Богу и для спасения своего. Но нам дан разум, к этому святому простодушию прибавь — от разума иногда — молчание, как бы от "дурости". Эта дурость будет Христа ради: лжи не допускай, всегда мирная, чистая, светлая, хорошая будешь. На исповеди и впрямь выкапывай из себя (и даже больше).

Если наговаривать на себя ("даже больше"), то это от ложного смирения или подозрительности ложной неверной к себе. Зачем?!

Пересказав или сказав факт очень точно и очень кратко — не размазывая, говоришь происхождение, корень, настроение, с чем факт совершила, м.б. последствия факта. Всякое рассуждение о грехе себе запретить! Если духовник будет разбирать грех (факт) — молча прими от смирения.

Если извинят, можешь про себя не принять. Охаивание есть потребность себя обесславить, т.е. это есть обязательная потребность и деяние покаяния.

Извне грехи на себя не бери. Это от демонов — как же можно на себя говорить лишнее, и как это вообще выходит? Говоришь Богу — иерей свидетель, а будешь на себя сочинять?! Исповедь ведь есть жалоба, не критика. Но самообесславливание ложное от демонов.

Тут надо быть очень осторожной и не коснуться ложного смирения.

Не нужно. Запрещено — как ложное смирение, как неверное в покаянии.

Покаяние есть:

1. Осознать грех.

2. Оплакать грех.

3. Сожалеть о содеянном.

4. Выпрашивать — "Прости, не помяни".

5. Ненавидеть, презирать грех.

6. Клятвенно — "Не буду больше".

7. Мольба — "Помози".

В осознание приносится анализ факта. Произносить одно название греха не есть покаяние.

Знаю, Оля чистая, простодушная и только к монашеству годная, временная гостья в миру, неопытная своим доверием сердца — "как дети, мы должны говорить голые факты, но не обстоятельства" — пересказывая обстоятельства (обстановку), мы себя извиняем, т.е. помрачаем и искажаем таинство покаяния. Это дело духовника уточнять, если он "слышит" самооклеветание или самооправдание кающегося, поняла?

Бойся себя извинить, но и бойся себя напрасно охаивать. Ты Богу приносишь, не себе, не человеку-иерею.

Если Ты внимательно вчитаешься в это письмо, не только предыдущее, то Ты не одинока: Ты около меня. Самооправдания ни на чуточку нет — как будто — не хвалю.

Пишу голую правду. Почему неверие в себя? Это клевета на себя. Сие исповедую и свидетель. Ты несомненно — ясно каменно верующая. Ты изучаешь себя.

Сократить часы сна запрещаю. Книги, нужные работе, читай. Разве сужу Тебя строго? Пиши скорее. Старайся ежедневно быть как-либо в храме (но тайно от домашних); уединение, Богопредстояние потребность сердца; радость тихости от грязного мира Старайся, чтобы молитва была бы солью, сутью дня; все же остальное — "между прочим", "к сожалению". Умная Иисусова и Всемилостивая дает Тебе новый ум, силы, чистоту, заповеди. Моли-моли Бога обо мне на узелках: очень нуждаюся, очень.

Твой Авва Батюшка И.С."

У Батюшки была особенная, феноменальная память. Были случаи, когда он в нужный момент напоминал вещи 10-летней давности, когда нужно было человека — в ответ на его жалобу, что Батюшка якобы плохо помнит о нем — как-то отрезвить, осадить и показать, что Батюшка помнит и всегда беспокоится о каждом. Это беспокойство проявлялось у Батюшки всегда. Если он написал кому-то письмо, то непременно ждал ответа. Очень внимательно следил, как прореагировал человек на его письмо, тронуло ли оно его сердце. И когда кто-то задерживался с ответом, он скорбел и печалился:

"Как же сердечко спит и может так равнодушно отнестись к своей участи в Вечной Вечности, ведь там написано только об этом?"

А когда он получал ответ, то с особенной любовью отвечал, чтобы в человеке еще больше проявить ревность о Господе.

Ко Святому Причащению Батюшка относился очень строго: не одобрял частого причащения. Но если человек до встречи с ним часто причащался, Батюшка обстоятельно разъяснял, кому, в каких случаях можно часто причащаться:

"... 1. Причащаюсь, — пишешь, — не чаще, чем раз в две недели. — Только если подготовка! — исповедь как таинство, вычищающее и не извиняющее, не как проформа или официальное право подойти к Святой Чаше. Все дни молиться как-то, записи с докладыванием происхождения акта греха. Не названия, а при покаянном оплакивании, проверка благоговеинства и страха. При малейшем признаке прохладцы — к Святой Чаше не подходить. Не забывать постоянно два условия с первым основным: как обстоит со словечком "я", как язык и пересуды о людях, о себе, о самолюбовании, себяоправдании. Нет нужды часто приступать к Чаше. Достаточно два раза в месяц, неделю готовиться, неделю отдых, но не для распущенности. Если будет послабление этим ревности — благословляю в неделю раз (воскресенье). Для этого и строгость языка, строгость обращения, вытравить свое "я", покаянность, для этого постоянно выискивать в себе причину для "Помилуй мя". Поступаешь правильно: исповедь у разных, но со шпаргалкой, приучай иереев к шпаргалке. Говори, жалуясь, кратко, точно, и факты очень продуманно, глубоко вызнавая корень rpexa.

Строго требовать и избегать причины, повода ко греху, запретить даже встречаться с индивидуумом греха. Быть (как новая форма) прямой, простой, дурой, невоспитанной, грубой (без ругачки) — резкой. Береги драгоценное: как только лежит что на совести, заметила — запиши и беги, беги опять, говоря голую точную правду, вскрывая корешки и поводы, не щадя слабоволие, тайники хотения в сердце: ужас и ужас, если бы чувствовала себя достойной Св. Чаши. О ужас! В этом все, чем больше очищаемся, скоблимся, плачем — тем глубже находим поводы к плачу и причин для плача.

Твоя мольба "лучше каким угодно способом не допустить к Св. Чаше, чем причащаться в суд и осуждение".

Непременно так, с большей и большей еще болезнью, узелками (Иисусовой), покаянными (преп. Андрея Критского без библейских текстов, приезжай, дам Тебе мой).

"Вдруг так трудно становится (на исповеди)".

Это, Дета моя, демонское вмешательство, стрела внушения извне, и еще не вычищенная гниль сердца, мерзость гордыни, самолюбия, — страшное и почти единственное предписание примириться, получить "прощаю, никогда не помяну, никогда..." Мы себя часто обманываем себяжалением глупейшим. Даже щадя себя (самолюбие), мы себя здесь же казним: теряем мирность, радость, покой, тепло, слезы, молитву — и только на это глупое саможаление (не говоря о том, что самообман, пренебрежение днем Суда пред всем миром ангелов и людей).

2. Встречи с ним — запретить себе встречаться, ни под каким видом.. Страх смертного содомского, ужас.

Все, что связано с ним, — запрет. Нарушение малейшее — на исповедь. Себя пожалеть, не слушая человеческих всяких доводов.

Твоя глупая жалость — радость демонам, насмешка над Ним. Бороться — искушая себя огнем — это дикая глупость. Святые угодники Божии это себе не доверили.

Раздражительность, гнев на родню. Заведи правило: не твое дело. Все равно не поймут, не услышат сердцем своим, как хотят. Это правило жизни, если хочешь духовно жить Богу.

3.  При людях не молись. Не надо. Находи другие способы. Придумай. (Прилечь одетой вечером; как заснут, вставай, в одних чулках, одетой). Днем заходи в храм (если такой с 4-х часов, и после работы, на пути). Побудь там с узелками и Всемилостивей каждый день 20—30 минут. Это будет жар и радость. Утром молись на ходу, медленно, не спеша иди. Так же домой. Сидя дома за книгой — молись узелками, Иисусовой и Всемилостивей, Достойно и Богородицу. Можно горько плакать, сидя за книгой, и вопить, причины уныния — анализируй, оплакивая Иисусовой, и на исповедь. Перечисли невыполнение указаний Аввы. Будь буквально скупа на суету. Суету подсовывают бесы, и они же посмеиваются, уловляя нас. Сократить до минимума, непрестанная молитва дается годами и битвой над деланием. При выслушивании страстности сердца, привычек страстного сердца, гнилых привычек, глупых привязанностей "Я".

Непрестанная молитва есть не только Иисусова и Божией Матери, чередуемая Псалтырью, но и чтение Св. Писания и чтение духовных книг и Богомыслие.

Запись укоров совести требуй от себя как мыть лицо, руки, быть опрятно одетой. Отказывай себе во вкусной пище, если ты о ней мечтаешь, говоришь, думаешь, ловишь себя, что хотела бы что-то.

В Великом Посту лишим себя сахара, булок, любимого блюда: в пятницу — чай, хлеб (хлеб есть желудок не протестует) и можно булку. Консервы овощные в среду и пятницу не нужно.

Твой Богомолец Авва И. С."

"Чадце дорогое мое!

... Ты отслужила благодарственный, что Ты сохранилась целой и невредимой от бесовской козни?... Напиши мне об этом.

Ты поняла, на каком краю Ты плясала, была бы в рабстве и, лежа в этой глупой зловонной луже, рыдала. Ты бы извинила себя?!

До чего глупо и гнусно было бы то страшное (для Тебя) событие. Демоны избрали для мести именно этого глупца, навязчивого, нечистого и наглого прилипалу. Теперь все то прошло. Благодарение Богу!..

Ослушание есть мать всех пороков. Как трудно себя хранить, беречь ревность о Господе, и как трудно уберечь себя от духовного высокоумия и высокомыслия, которым Ты успела уже заразиться. Я часто содрогаюсь, сидя в П., понимая все опасности, зная Твои слабости, Твою доверчивость, упрямство, глупость...

Как Ты там? С кем Ты там? У кого Ты там? Что за обстановка для Твоего жирного "Я"? Как Твое высокоумие, честолюбие, легкомысленность, неодинокость (не быть в себе)? М.6., и искушения от мужчин под личиной науки, работы, ума, долга, лести уже Тебя кружат и окружают.

Нужели часто дерзаешь к Св.Чаше? Почему не подобрать 4 дня, чтобы приехать ко мне в Печеры, поплакать и покаяться, покамест темно, до весны...

Подумай, пожалей себя, покамест я с Вами.

Адрес мой один: Псков, Международная, 9.

Фоминой Нине Ивановне.

Письмо начинать так: "Дорогая Бабушка, здравствуйте" и т.д. Иначе не разрешаю. Пиши сплеча исповедь, вопросы. Вопросы на отдельном листе, убористо; между каждым вопросом три строки для ответа. Чем больше вопросов — тем лучше. Обратный адрес — до востребования — сообщи точно.

Это будет возрождение Твоей жизни.

Послушание, кротость, голая правда без тонюсенькой ниточки утайки и прямо даст Тебе все искомое...                                                                    Твой Авва И. С."

Батюшка, видя, что духовное чадо надо поддержать, порадовать, дарил свои келейные, личные вещи: или святую икону, или другую памятную вещь. Это считалось среди сестер особым отличием.

"Родное мое чадце!

Прими залог моего отчего благословения! Св. икона моя келейная, очень мне дорогая, да будет Тебе утешением. Смирение есть залог и основа всему, то есть благословение Божие и Божией Матери. Над Иисусовой трудись, но помни: она не усвоится, если сердце не будет чистое (похотное, лукавое, лживое» тщеславное, злоречивое). Молитва Иисусова усваивается благодатью Божией только покаянная, не механическая, люби мою Всемилостивую.

Береги каждый свободный час и не жертвуй драгоценным временем, тем более своей мирностью — Люсям, Иринам и пр. Ты очень нужна твоей маме: настойчиво, но незаметно для нее, подготовляй в Вечность, Есть время переделать ее. Ты одна только можешь.

В отношении окружающих Тебя — почихивай, не надо жертвовать ради этих глупцов и убогих. Время слишком дорого...

С О.Александром отношения совсем изменились, почему-то стало совсем по-иному. Он стал надзирать мое поведение. Даже священников ко мне не пускают. Слышишь, что все это дело сатанинское: все эти страхи не от Господа, а от сатаны, но противоречить покамест не думаю. Обожду.

Чтобы беречь ревность, которая проявляется прежде всего в мирности, береги язык (как выше на св. иконе Тебе написал) и запись совести ежедневно, и не приступай к св. Чаше, не побывав у 2—3 духовников, жалуясь на себя. Молитва хранится при молчании уст, безучастностью к суете (хотя и будешь вся руками в суете).

Покаянная Иисусова и покаянная Всемилостивая уберегут Тебя. Береги себя. Не бери на себя труды за Ю., это нескромно. Иногда читай: "Помилуй нас, умоляющих Тебя". Это будет за Ю. и за И.С.

Уйди в себя. Будь дурочкой и не смущайся этим.

Совесть строго береги.

Твой соб. Б. и Авва И.С."

"Дорогое-дорогое Родное мое чадце! . Радуюсь, что Ты своего бунтаря-крестника "выдаешь" — устраиваешь! Наконец-то он Тебя разгрузит. Благополучен. Здоровье слабое. Очень часто болею. Режим стал очень строгий, т.к. у меня живет архимандрит, в корпус без пропуска не пускают, за мной слежка усилилась: именно общение с моими только письменно.

Думаю что-то предпринимать, т.к. бессмысленно Мучиться и своих птенцов видеть всегда плачущими (их еще больше стало). Управлять их ревностью ко спасению очень трудно, да и не успеть мне одолеть эту огромную почту, необычно интересную и сложную, т.к. это все живые совести и жизни для Вечности.

Думаю Юрий и Ольга будут довольны моей св. иконой...

Твой худ. Авва И.Симеон".

1. Молиться (кр. знамением)

Лоб, живот, центр плеча на желудок низко.

Должен быть неломанный, прямой крест, "печатание", порывистый и точный. Подтверждающий молитву. Людей опасно слушать. Избери себе одного духовного старца и его одного слушай, зная, что он Тебе Богом данный, не можешь спросить, напиши, но вопросы не теряй, собирай, записывай, все укоры и мерзости своей совести.

2. Просфору сама разломи, подавая часть, говори имя — о ком.

3. Ни в коем случае нельзя подавать в записках или как-либо имена некрещенных, ни на молебнах, ни на панихидах, ни на литургии.

4. Пришли помочь (т.б. если верующий), отказать — жестоко (немилосердие). На Страшном Суде это будет помянуто тому, кто отказал или принял и серьезно не знал отношения к этому дару.

5.Если в монастыре, то делай так, как Тебе будет велено. Если покамест временно не в монастыре, то приучай себя ночью вставать бесшумно ("Се жених грядет..." 3 раза, Спасу 50 узелков, 40 Божией Матери, 10 Ангелу Хранителю и спать).

6. Положить хранение устам своим и быть скупой на язык (для начала).

7, а. Самой не заговаривать.

б. Отвечать кратко, ясно, испытующе.

в. О себе ни слова — никогда.

г. О людях ни единого, даже намеком.

д. Себя никогда не извинять, не защищаться. Губительно самоутешающе о себе говорить. Этим теряется молитва и мирность.

Рабе Божией дев. Оле на постоянные назойливые труды учиться молиться

И.С. 29.УП.59. Печеры.

Господи, (Иисусе), (Христе), (Сыне Божий), помилуй меня! или

и меня помилуй! или

не осуди меня по деяниям моим! или

Спасе мой и Боже мой, пощади, помилуй меня! или

не остави мене, не отступи от мене! или

милостив буди мне грешнице! или

будь милостив мне грешнице! или прости, прости, помилуй меня! или

Милости Подателю, помилуй меня! или

прости, прости, прости, никогда не помяни, разреши! или

пощади, пощади, помилуй меня! или

услыши меня, умоляющую Тебя или умоляющих Тебя! или

грязную, ленивую, гордую, тщеславную, праздную, беспечную (о спасении), самолюбивую, жестокую и т.д.

8. По 8—10 узелков в пути, сидя за работой механической, лежа, — но только покаянно — в храме, перед домашним молитвенным правилом, при деревянности и холодности и бесчувствии на каждые "десять" молитву "Достойно".

Невнимательно произнесенное не считается молитвословием, на узелках не считается. Каждое прошение — воздыхание по 20—30 раз (узелков) не спеша, медленно, с великим вниманием, каждое слово доводить до сердца.

Молитва Преп. Серафима Саровского (на камне читал 1000 дней и 1000 ночей из его молитвенного правила)

/Всемилостивая /Владычице моя/ Пресвятая Госпоже/, /Всепречистая Дево /Богородице Марие/ Мати Божия/, Не гнушайся меня, не отвергай меня, не остави меня, не отступи от мене.

иногда можно добавлять:

Заступись, попроси, услыши, прости, прости, Госпоже Пречистая!

/40 раз или 100 узелков/

Достаточно до монашества и 40 раз в день.

Делание, повторяю, в тайне от всех людей /даже духовника или разрешителя/ и явно только Богу и Всепречистой игумении /всякое духовное делание/, чтобы бесы не украли глупым тщеславием.

/По четкам Иисусова и эта моя /Всемилостивая/.

Буду о Тебе умолять. Буду просить Всепречистую Игумению Тебя принять в полк инокинь. Жизнь монаха блаженна, но горька от брани и терпения. За это радости невообразимые уже здесь на земле.

Послушание есть: безмолвно все исполнять, ничего своего "я" не выражать, своей воли /искоренить/ не иметь. Хвалят — молчи, бранят — молчи. На напраслину молчи, бойся жаловаться. Только узелками. Слезы саможаления — зловонье Богу.

Знаешь — молчи, не знаешь — молчи, словечко "я" да умрет в Тебе.

Твой соб. Б. и Авва И.С."

"... Надо ясно твердо знать, Матерь Божия, если изволит Тебя причислить к лику инокинь (после 30 лет от рождения), то это непременно обязательно будет, но впереди брань с миром, с демонами, с плотью. Не уступай, не сдайся, мужайся, протестуй, не будь приживалкой.

Жизнь очень коротка до отозвания Домой (в Вечную Вечность). Бог попускает скорби, напраслины, чтобы нас закалить, не только проверить. За одно величание и почитание Божией Матери, Всепречистая Игумения Тебя никогда и никогда не оставит, будет Тебе покровом".

Ответы Батюшки на вопросы того же духовного чада:

1. Нужно ли прочесть всю Библию? И на что надо обратить внимание? — Ветхий Завет можно совсем не читать. Новый Завет 12 раз в году — Новый Завет без Псалтыри.

Распредели ежедневно: Св. Евангелие и Апостолов.

2. Что предпочитать: службы или помощь родителям по дому?

— Надо рассуждать в каждом отдельном случае. Литургию немыслимо уступить и службу под праздник.

3. Как научиться любить Бога?

— Ко всему, что ... о любви к Богу написал, добавь еще: полюбить память смертную и науку о ненависти ко греху.

4. Как научиться любить ближнего?

— Никогда никому не отказывать. Сострадание. Радоваться чужой радостью, горевать чужим горем, молясь "по-человечески" и богоугодно научая, утешая; жертвенность есть любы.

5. Нужно ли быть замкнутой с людьми?

— Только замкнутой. Доверчивой с мудростью и рассуждением, анализируя великие вещи, всегда внимая по долгу Христа ради. Есть любы.

6. Как избегать состояния самоуспокоенности?

— Постоянно выискивай в себе грех, плохое, гнилое. Страх смертный, мольба о помиловании, т.к. болото засасывает.

7. Как избежать доверчивости?

— Очень быть осторожной. Очень проверять. Не один раз. Неустойчивых избегать. О себе никогда ни слова.

Батюшка своих благодетелей очень почитал и всегда за них молился. Все фото он строго хранил и везде возил с собой и развешивал в своей келии. Некоторым чадам давал их имена, чтобы писали в записках и молились за них дома. А некоторых своих благодетелей даже считал своими родителями, как мы видим здесь по письму Батюшки:

"Мои родители:

О упокоении

Анны — /мать по плоти и духовная мать/

Иакова

Марии

Архиепископа Вассиана — рукоположителя. Умучен".

Мы познакомились с некоторыми письмами Батюшки своему духовному чаду, которая жила вдали от него, руководствуясь его письмами, получая в них наставления, разрешение вопросов, определение своей духовной жизни, т.е. канву молитвенного делания, канву исповедания грехов и оберегания от всякого греха. А те чада, которые собрались здесь, в Печерах, непосредственно около Батюшки, ежедневно были управляемы Батюшкой, ежедневно получали от него наставления.

Духовные чада Батюшки были в основном молодые, были и средних лет, и пожилые, но мало. Характеры горячие, но очень разные по натуре. Между ними случались и перебранки в первое время. Батюшка любил "боевых", с ярко выраженными характерами, у которых после того, как сойдет мирская спесь, останется пламенно-огненная вера в Бога и Батюшку, прямота, верность Богу и Батюшке, трудолюбие. Батюшке пришлось много поработать над их характерами, тем более в такой обстановке, как у него. Он писал подробные письма на малейшую деталь каприза, привычки, страсти, греха — лично каждому. Кроме того, он писал общие письма — для каждого дома —"скита" (5—6 человек). В этих письмах освещались вопросы поведения в общежитии: дежурство на кухне, законы личного взаимоотношения во время молитвы, во время общих бесед, разборы некоторых спорных вопросов.

К сожалению, эти "скитские" письма не сохранились.

Пресекались среди чад нелюбовь, жестокость, невнимание к унывающим. Если кто-то с кем-то поссорился или стали избегать друг друга, Батюшка требовал немедленно разобраться, выяснить отношения и попросить друг у друга прощения, чтобы во всякое время совесть была чиста и ничем не омрачена.

Случались такие моменты, что кто-то приходил в уныние — или Батюшка не смог вовремя ответить, или подумалось, что кто-то недружелюбно относится, или кто-то чаще бывал у Батюшки, чем она.

Некоторые унывали, когда Батюшка прямо их обличал, думали, что он обличал не от любви, что он любит больше других, а ее считает за "падчерицу". Батюшка в таких случаях велел проявить сестринскую любовь, не оставлять ее одну, оказывать ей больше внимания. Если же, несмотря на все старания, уныние не проходило, сообщали Батюшке. Некоторым капризным чадам Батюшка писал утешительные письма, чтобы они опомнились, не поддавались насмешке бесов. Других, более опытных, он оставлял в таком состоянии уныния и только через некоторое время вызывал их на собеседование, разъяснял, вкладывал понятие о брани, отчего эта брань и как надо оберегаться подобных диавольских сетей. Чадо совершенно успокаивалось, получая радостную тихость.

После такого собеседования Батюшка требовал тщательной подготовки к исповеди в течение 3—4 дней, и в эти дни — особенно заниматься молитвой, чтением духовных книг, посещением храма и записью совести. Исповедь после такой брани Батюшка проводил особо глубоко, разъяснял каждый грех, корень греха, его происхождение, объяснял, как мерзок малейший грех пред Богом. Много приводил примеров, разъясняя все, давал советы. От исповеди чада уходили сияющими. Первые дни под впечатлением исповеди люди находились как бы в святости — им не хотелось много говорить, что-то недуховное слушать, обычное, житейское, а только было желание молиться, читать, ходить в храм.

Но поскольку семя тли в нас есть, то опять набирались грехи, опять шла подготовка к исповеди. Но уже за подобные немирности, особенно если брань была связана с Батюшкой — недовольство, подозрение на него — Батюшка давал епитимии. Он поступал так: на месяц отлучал от себя — не подходить к нему, даже под благословение, не писать. Через месяц подготовить подробную исповедь и сдать тому духовнику, на которого укажет Батюшка. И только после этого Батюшка принимал с любовью, как прежде, и налаживались прежние отношения.

И все это он делал для того, чтобы брань против Батюшки не вошла бы в привычку, а от привычки не перешла бы в наглость — самый страшный грех, — чтобы вовремя отрезвить и посадить каждого на место, чтобы вместо очищения не получили бы извращение духовной жизни.

Некоторые духовные чада трудно переносили это духовное общежитие и просили:

"Батюшка, Вы меня отпустите, мне это непосильно, я лучше буду к Вам приезжать 2—3 раза в год на исповедь". И Батюшка отпускал, но не всех. Некоторых держал, и они проходили эту школу за послушание.

Батюшка заставлял искоренять все свои страсти, привычки, от которых идет происхождение грехов. Грубые грехи искоренялись после первых же Батюшкиных исповедей, и чада, побыв некоторое время близ него, проходя эту "Симеоновскую духовную школу", уже не совершали такие грехи как:

плотские, наглость, проявление жестокости, присвоение чего-либо без разрешения.

Но Батюшке подолгу приходилось помогать чадам бороться с грехами, связанными с гордостью — самолюбием, себялюбием, обидчивостью:

недружелюбно взглянул,

скупо ответил,

не от всего сердца угостил,

небрежно дежурил на кухне.

Батюшка особо строго относился к грехам, связанным с ленью:

лень по звонку вставать на молитву,

лень услужить сестре,

лень первой затопить печку;

особенно с ленью, связанной с работой над молитвой, порождающей небрежность к молитве.

Батюшка указывал, как с ней бороться:

"Поставь будильник на такое расстояние, чтобы твоя рука не могла заглушить звонок. И обязательно непременно встань. И так каждый день. От сна восстав, сразу же все мысли обрати к Богу. Первые слова, произнесенные Тобой, должны быть только к Богу".

Основой, фундаментом его учения была тема о молитве.

"Молитва — соль дня", — говорил он.

"Барометр нашей жизни — молитва". Он, когда встречался с чадом, сразу же спрашивал: "Как Твоя молитва?" — т.е. в переводе на светский язык. — "Как твое здоровье?"

"Наша молитва — это наше здоровье". Вот почему с первых же дней прохождения духовной жизни он своих чад приучал к "Иисусовой" и "Всемилостивей". Особо ревностных, которых готовил к монашеской жизни, учил:

"Придя домой, поешь и иди гуляй по лесу, по безлюдным тропкам, держа в кармане четки, и читай, читай, читай часа 2—3 до состояния сладости, мирности. И так ежедневно".

Домашняя молитва особенно учитывалась. Батюшка объяснял:

"Читать акафист надо неспешно, от ума и доводить до сердца, вставляя свои слова, по потребности сердца. Текст акафиста — это канва, по которой мы должны вести беседу с Богом. Когда читаешь Акафист Божией Матери, очень хорошо вставлять после каждого "Радуйся" словечко "Ты". Это дает особую силу, здесь непосредственно входишь с ней в беседу.

Но чтобы научиться так дерзновенно молиться или, вернее, иметь чувство сметь читать, надо соответственно и жить.

Постоянно бояться кого-то огорчить. Не осудить, а огорчить. Значит следить за своим языком, не только за своим поведением. Поэтому такая дерзновенная молитва должна быть при чистой жизни.

Если надо о ком-то просить сугубо, то надо молиться ночью после 12 или до 6 часов. "Тяжело, очень тяжело в это время молиться, но ведь надо кровушку пролить, чтобы Господь внял нашим просьбам".

А во время чтения молитв утренних или вечерних хорошо некоторые места дублировать, то есть повторять 2—3 раза, очень медленно, осмысленно, чтобы каждая жилка чувствовала силу молитвы, чтобы насытиться, напитаться, обогатиться написанным: "Помилуй, мя, Боже, по велицей милости Твоей... по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое... очисти беззаконие мое" ... и т.д. Работа над молитвой — основа всей духовной жизни".

Батюшка часто напоминал: "Не надо уставать каяться. И надо каяться не только сознанием, а выпрашиванием прощения и помощи, чтобы не повторить грех. Мы надеемся как-то на себя, на свои хитрости, на свои мудрости, на свои ловкости какие-то, на какую-то умственную способность избежать грех, т.е. мы показываем свою самость, самоцен, гордость, что, мол, я, хотя и каюсь, но я надеюсь на себя. До тех пор, пока мы сердцем не смиримся, и не пойдем, и не будем плакать и исповедовать свою (слабость), немощь, бессилие и ничтожество (без помощи Божией и благодати Божией), до тех пор, конечно, мы грех не оставим. Он будет повторяться.

Как избегать грех? Прежде всего оплакиванием, страхом быть отверженным Богом, быть отверженным Божией Матерью, быть отверженным своим угодником".

Двое из духовных Батюшкиных чад долго болели. Батюшка готовил их к смерти. По благословению митрополита совершил над ними постриг. После пострига они выздоровели.

Постриг приняли всего несколько десятков человек из тысячи духовных чад Батюшки. Он говорил: " В миру монашество — мученичество. В миру монашество очень трудно блюсти".

Жизнь Батюшки в Печерах была нелегкая. Во-первых, к Батюшке стало приезжать очень много людей. Откуда только не приезжали и кто только не приезжал.

Во-вторых, у Батюшки завязалась обширная переписка. В день писем тридцать писал, и все нужное и все срочное.

В третьих, много стало исповедников монахов, и своих личных чад, и приезжих. Печерских принимал в основном в келии. Это было все очень сложно. Надо было пройти сторожа и надо было пройти большой коридор. Поэтому Батюшка требовал блюсти строго назначенное время. Говорил: "Малейшее непослушание — как непослушание мне — приведет к неприятностям". Однажды Батюшка одному чаду сказал: "Вот Вы приходите ко мне через караул и через весь коридор, и никто Вас из монахов не видит. Мне ведь Ангелы служат, Вас встречают и провожают до моей келии и обратно. Они покрывают Вас, и никто Вас не замечает и не задерживает".

Батюшка часто исповедовал в храме. На его общие исповеди собирались и народ, и монахи.

Через полгода Москва прислала другого игумена — архимандрита Алипия. Архимандрит Алипий, сравнительно молодой, был настроен против Батюшки. Это человек очень глубокой веры, большой исповедник, говорил поразительные проповеди, но был очень горяч в своих решениях.

В первое время он был очень дружен с Батюшкой. Их беседы длились часами.

Батюшка даже уставал. Но отец Алипий недопонимал Батюшку в отношении вопросов духовничества. "Зачем с кем-то заниматься? Дайте им послушание, пусть молятся и каются Богу и спасутся". Он хотел, чтобы Батюшка постепенно расстался со своими духовными чадами — "и для монахов будет тихо, и для монастыря мирно". Но, конечно, Батюшка не мог этого сделать, и на этой почве начались трения и недопонимания. И Батюшка в трудные минуты даже боялся обращаться за помощью, боялся как начальства. Как сам Батюшка говорил: "У нас пошли какие-то странные трения. Я его избегал, и он меня избегал. Пошли скорби, напасти, меня наместник смирял, а я не знал почему. Оказывается, были монастырские шпиончики, которые доносили свои вести обо мне. И он имел обо мне совершенно своеобразное представление".

Решался вопрос о закрытии монастыря. Приехала комиссия, составили акт о том, что монастырь должен стать достоянием народа, собирались открыть музей. Всех монахов записали на Афон вместе с о. Алипием.

Конечно, все старцы и монахи плакали. А Батюшка сугубо переживал. Ему нравился этот монастырь, и закрытие его было для Батюшки недопустимо. Батюшка сообщил все подробности закрытия монастыря своим чадам, каждому сказал, что читать о монастыре, какие молитвы, а сам закрылся в затвор. После затвора Батюшка пишет своим чадам радостную весть: "Я трое суток не был на земле. По моей худости монастырь остался цел. Афон лопнул, но месть будет от самого сатаны. Мне здесь не жить".

Приказ об отмене отправки на Афон пришел в Печеры через два месяца.

Чтобы глубже можно было понять обстановку, в которой Батюшка жил в Печерах, приведем выдержки из некоторых его писем.

"... Кажется, о. Ал. окончательно решил меня поставить духовником братии и отдает мне пред Богом весь ответ за спасение братии. Ты это понимаешь?

Так трудно-сложно все, в таких тисках живу, под таким надзором — и все это состояние: боязнь, что людям принесу — по долгу и по праву, и по благодати пресвитерства, по Благодати, данной мне взаймы, — радость, утру слезы, покажу путь оправдания, покажу любы к Богу, покажу ненависть ко греху и путь к усвоению этой ненависти в себе ко греху (а, следовательно, людям ко греху, и покажу, как приобрести и хранить терпение, христианское терпение, не иное (язычники и безбожники и богородцы иногда также терпят, добиваясь своей злой коварной цели).

Эти мои стражники думают, что хочу быть добродетельным или славолюбивым, многознаемым, от тщеславия людей соблазняю философией христианства. Обманываются они, к счастью.

А что они не знают любовь к людям настоящую, по-чиновничьи бездарно обслуживают людей, это весь мир православный знает.

Совесть меня не корит в этом, и рассудок также. Очень скупо вынужден людей (моих) принимать и обижаю их. Кто этого не понимает... но хуже мне, чем им, в этом случае: зная их нужду, но вынужденный им предложить потерпеть, отложить, не обижаться на меня — этим обижаю, причиняя себе страдания беспокойством их нужд. В отношении еды, то ем, помня, что надо мне силы беречь. Это время больше спал, но и больше болел. Ведь и дела у меня выше ушей, и стоит только лишнее полежать — людей наказываю, до слез довожу своим молчанием..."

"...Неприкрытое гонение на христианство (на Церковь негласное). Ты видиши сама. Крестоношение мое — Ты видиши также.

Я мирный, но скорблю. Готовлюсь на случай ареста. В субботу в 6 час. думал собороваться (в келии о.Иг.Александра, схииеромонахом Пименом) — исповедь в пятницу у моего старца. Это на всякий случай, т.к. упрямое, упорное поругание и клевета с политическим оттенком, с чужого все плеча, чьей-то вины, не моей, имеет, может быть, характер подготовительный.

Пишу в саду, т.к. в келии небезопасно писать: со мной живет такой человек, и ему дано такое послушание: что пишу, кому пишу, от кого получаю, кто бывает. Таков наш век.

Симеоне, — потерпи!

Блаженный сад, пустыня, мое богатство...

Пишешь: "Мне надо березовую палку колотить меня". Нет. Страх всему научит. Страх может в постель уложить. Страх до изнеможения доводит, от огненной решимости презирать, блюсти, умолять, биться. Палка — лекарство неумным.

Тебе необходимо выработать в себе постоянство. В борьбе с многословием, с всеслышанием, с ленью к молитве, со всеми неисправностями, когда Тебя обличают. Ты забыла о 3-х основах Твоей осмысленной духовной жизни, чтобы Ты не только рыдала и вопила, что теряем безвозвратно дни жизни, но чтобы не страшно было бы умирать, и последнее неминуемо:

1. Язык;

2. Чувства;

3.  Молитву; напоминать себе часто о бессмысленности человеческого счастья без понимания о вечности.

"Чтобы я не тратил драгоценного времени на меня", — так писала.

Горе, горе мне, если не буду писать, не отдам все свое свободное время.

Какой же ответ я дам Судии?? Я буду тать и даже невольный убийца, если не буду искать, не буду говорить (Почему мне на приход идти иногда радостно, чтобы, пока я в силах говорить, себя отдать людям). Монашество мое этим не пострадает, если буду плакать и скоблить себя, и обо мне будут мои овечки молиться.

Учись внимательно читать эти строки.

Напоминая Тебе о необходимом, указываю на технику борьбы Тебе".

"...Прошло время в напряженной душевной обстановке. Искушение за искушением, беда за скорбью, доходило, что я не умела молиться, забывала, как читаются молитвы". Ты писала, Дета моя! Если совесть чиста и искушение было извне, как насилие, то зачем же смущаться и терять молитву. Молитва бывает потушена в нас при обличении совести (или как только не заметим это, не закричим покаянно, покаянно изливаем свои воздыхания "прости, прости, не буду, это ненавижу, — но помози ми!"). Можно узелками, можно покаянным каноном любимым, вставляя в читаемые тропари канона — переживаемый грех, погрешность, падение.

Искушение можно отнести... как скорбь извне. Если они не согрешили осуждением на это и жалобой кому-то (и тем более ропотом — тяжкий грех), укором, безжалостным укором от осуждения сердцем и умом, — то молитва нарушиться не может. Нервы потрясены, и успокоить их можно не валерианой, а молитвой — без поклонов, тихо, пережевывая каждое словечко, стоя в оцепенении пред Ним, и даже боясь шевельнуться, чтобы не утерять нить внимания и предстояния.

Малодушие и удобный повод для лени под предлогом искушения, или скорби, или укора совести — приводило к "неумению" молиться. Лень окаянная, обманывая нас личиной смущения, искушением или скорбью, или укором совести, — подсказывала нам не молиться, и если это часто и подолгу повторялось, то и отучило молиться. "Забывать как читаются молитвы". — Это есть следствие того, что ты подолгу не молилась и извиняла себя. Нужно твердо, ясно для себя, каменно решительно, т.б. живя в комнате одна, молиться обязательно:

1. Узелки 50 Спасу, 20 Божией Матери.

2. Моя Похвала.

3. Молитвы на сон по молитвеннику.

Порядок чтения можно менять, т.е. сначала Похвала, потом узелки, и потом на сон; ничего не добавляя.

Узелки выбирать из моих прошений по вкусу сердца. Похвалу — перепишешь спешно — срочно. Запись совести за день, на молитве, — на шпаргалке для памяти.

Так каждый день, упорно-прямо.

Механическое чтение недопустимо: 1)на исповедь; 2) не считается это; 3) перечитывать.

Если не можешь согреться, займись записью совести; потом опять начинай, меняя I прошения по вкусу, чтобы согреться.

"Приходила из Храма домой пустая". В этих случаях — лечь поспать, а потом, немного соснув, молись любимыми молитовками. Акафисты не согреют. Лучше Покаянный Спасу, узелки Всемилостивей, по узелкам — любимый, знакомый и простой по содержанию акафист. Опять запись совести согреет.

Все труды-попытки (как Ты писала) — ни к чему не привели. "Что описать я не умею", — пишешь. Здесь нужен личный духовник, просто ему пожаловаться, пересказать свои борения, совесть принести, и все станет ясно и светло, и радостно, и тихо.

Ты не гниль, ни срамота, ни навоз: "Ты немощная и неопытная, и одна как былинка..."

Мы забываем, что нам бывает Богом попущено такое состояние, как Ты писала о себе, чтобы показать нам свое бессилие..."

"...Напоминаю Тебе о моей просьбе: помни всегда — молитва девушки, юноши, дитя часто равносильна мольбам благочестивого благоговейного иерея. Богу угодна всегда.

А Ты при Твоей нелицемерной вере (только у Тебя настойчивости и терпения мало) можешь умолять благость Божию и Госпожу Всепречистую и Чудотворца Святителя Николая обо Мне и Твоей больной маме.

Я очень нуждаюсь. Напасти опять от злых...

...Ты должна понять одно: Твоя любы Его, Тебя, девушки, прежде всего в Тебе должна сидеть от боязни, от страха — Его оскорбить.

Приучая себя, Богу Тебе содействующу, м.б. чрез мою худость, к хождению в присутствии Его (молитвенно, и умом, и напряженным вниманием к себе) и подчинив все в Твоей будничной жизни, в Твоей личной жизни, все свои хотения, мечты, желания, чувства и уголки сердца только Ему, что и станет окончательным счастьем и смыслом и солью для всей Твоей жизни.

Все мешающее, гнилое и плохое, мучащее и давящее, отравляющее в Тебе — неси мне, бесстрашно и просто, бесстрашно говори — пиши. Для этого Господь Тебе меня, худого и убогого, показал. Казнить Тебя не буду. Любовь все лечит. Даже упрямого любы лечит.

Ты меня очень утешила (сейчас опять перечитываю Твое письмо, стараюсь вникнуть в каждую Твою фразу и между строк читать).

..." "Исповедь покоробила все мое существо, не было такой большой подготовки к ней... а если бы была самая полная (подготовлена, продумана, записи дел и грехов) — была бы большая река слез"

Все дело за Тобой (это Ты поняла сама), почему аз просил: придирчиво собирай мусор укоров совести, изучай поступки сердца и воли, не ленись записывать, вспоминай из прошлого плохо исповеданное, терпеливо и назойливо пиши, вспоминай, собирай (хотя бы от страха смерти, от страха мытарств неумолимых, неминуемых, от страха и возмездия, от страха оскорбить Его, от страха быть отверженной, от страха услышать глас Его "не вем Тя!"). Это заставит Тебя напугаться и пугаться ежедневно, и себя караулить, и записи не упускать, и маму свою надоедливо приучать к мысли, что:

Он видит все; Он слышит все; Он знает все; от Него никуда и никогда не упрятаться, что за каждое гнилое праздное слово дадим ответ в день Суда, что демоны записывают каждое упущение — грех, — и все нераскаянное будет предъявлено ими на ужасных мытарствах, что злоупотреблять милосердием Божиим великая ложь и самообман, и грех бесовский, как и противоположное этому уныние и ропот.

Не понимаю Твое слово: "духовное двуличие". А что собранность не всегда бывает, то потому, что подготовка наша "на авось", несерьезная, без молитвенных трудов, без записи.

А что страх нападает, то это у всех, т.е. глупейший обман, хотя и человечий, за что и Господь разрешает, снимает, не помянет грехи за поругание над собой пред человеком-иереем.

Бесы же внушают: или не точно скажи, или пожалей себя, или жаль грех оставить, его больше не повторить, его ненавидеть, жалеть, что рассталась с грехом.

Дополнительно узнал об о. Петре из Пюхты от монахини Сергии. Она у меня в келии говела, уехала вчера. Вероятно, ее знаешь (наместница игумении).

Пишешь: "Как сказать — поделили бы своих чад духовных, а не ревновали".

Я этого чувства не знаю. У меня есть два лица, которые его чада, и мне пишут, "думают" быть у меня. Что я ему доверил двух моих, посланных в монастырь Пюхтицы, и мою Марию (послушницу), зная его сухость до строгости, но не знаю еще его сердца отца и материнскую заботу сердцем и делом, не знаю его слез от любви к чадам, не видел его литургию (она определяет иерея), не видел его почерка, не видел его пальцы, не слышал его своей сердечной коробочкой. Если есть в нем любы, то "поделить" не придется, она не знает "дележа".

Ревность есть выражение, проявление сердца не только любящего, но гордого (самолюбия), боязнь быть хуже, ниже, глупее того... Это не свято, это по-земному, и это понятно от страха и любы, как бы "он не повредил, не упустил, не так научил, не так показал, чтобы сердце моего бывшего чадца не покалечить!"

Это все муки материнского сердца духовника, и это горькие слезы, незримые людьми, на литургии и домашние...

Если же кто от самолюбия, то это человечно, но и недостаточно — опасно.

М.Сергия мне нечаянно хорошо рассказала, почему монашечки его не слушают.

Безусловно, он глубокий человек, но психолог ли он, чтобы это огненное пламя любы растопляло бы. А любы при пламени веры — все-все может. Бесноватые лечатся, и дерево — в сердце — изменяется, ум перестраивается, наступает ликование.

"Мое настроение сильно упало". Чем и почему? Совесть грызет или напор печали, напраслин. (Равнодушие и нетерпеливость и неупорство в мольбе о помощи, или просто в мольбах "помилуй меня").

Эти вопли так сильны и так чарующи — сладки, что даже заглушают слух и понимание этих напраслин, скорбей, печалей. Они должны вызвать удивление, а не печаль.

Эти силы только от Благодати (только), и только чрез таинства, и невидимо от самоосуждения, и ненависть осуждения греха при молитве "помилуй меня".

Узелки Ты помнишь. Они должны быть в Твоей сердечной сумочке постоянно при Тебе, как зубная болячка, и они Тебя будут беречь.

Ты исполнила мой наказ: грубо поступать с человеком, провожавшим Тебя? Ты не деликатничала?

Болезнь мамы — великое горе. Я удивлен одному: зная, что она живет в обстановке безбожников, и Ты не решаешься уговорить, упросить ее переехать к Тебе, даже, может быть, в тяжесть Тебе, но под свой надзор, под Твое влияние (ежедневное, назойливое чтение ей вслух книг жития, Соборных посланий Св. Апостолов, Фарара (Жизнь Г.И.Х.), Жития Святых (Тобою подбираемых), писем еп. Феофана Затворника, и — ежедневные совместные молитвы (акафисты). Подумай об этом.

Прости, что вмешиваюсь, но не умею не вмешиваться... Ты должна сама от себя к этому замечательному и великому добавлять:

1. Иисусову, вопли.

2. Быть глухой на всякий грех и мирское.

3. Язык от притворства, намеренно быть глупой.

4. И страх — Его как бы не оскорбить.

5. Любить мою "Всемилостивую" (молитву).

Посылаю для мамы. Научи ее как-либо. Учи как капризную девочку, упрямо-непослушную.

Учи упрямо, терпеливо, только любовию и много молясь Всепречистей.

Упорство в молитве Иисусовой при молчании, глухоте ко всему, непременном никого неосуждении и всех всегда оправдании тут же, при оберегании чувств и совести (записи укоров) при обязательном медленном и только покаянном и постоянном чтении молитвы (идя, сидя, лежа, за работой). Не механически, умоляя "научи, не умею". Научишься сердцем с умом молиться. (Дается великим трудом!).

Пишешь: "и вот я несчастная не умею" — "несчастная" грешно очень говоришь. На исповедь. Ты очень и очень счастливая! Себя так называть грешно. Ты, конечно, иначе хотела выразить, в смысле "глупой"...

"...Ты сама подтвердила, что смысл жизни у нас один: оправдаться в Вечной Вечности, что первая часть нашей жизни в том (скорлупе) — временная, скоропреходящая, — подготовка ко второй вечной половине нашей жизни, что мы в этом не сомневаемся, чему поручитель нам обоим с Тобой — Сам Господь Спас наш! Это мы ясно убедительно знаем и исповедуем, Ты сама на себе убедилась уже не один раз, какая страшная сила — Таинство покаяния, духовник, власть иерея, сила исповеди, и личный, сокровенный, постоянный, настойчивый, молитвенный труд (покаянный) с внимательной собранностью своей.

Что я такой мягкий, то это мой постоянный недостаток, но на исповеди я бываю суров, придирчив, требователен, часто не по времени требователен. Но страх ответа, страх, что мы не успеем выправиться, страх, что аз дам суровый ответ в небрежности к своему сану пресвитера, да и любы разве утерпит?!

Тебя прошу об одном: пиши мне на себя жалобы, как Самому Господу (верю, что хочешь измениться, переделаться). Но этим Твоим на себя жалобам и будут мои письма-ответы. О том, что Тебя, молясь своей сердечной сумочкой со всем своим сознанием, аз не забываю, тем более литургисая, то это, конечно, самая важная память..."

"...Почему аскеты так ненавистны безбожным. А христианство православное есть религия аскетов.

А человечество, близкое к дрессированному животному, нами не может быть ценимо, а систематически из нас вытесняемо...

Почему это рабство Христу так отвратительно любителю жить вольно, раскрепощенным, раскрепощенным от Христа, не быть пленником Христа.

А мы не только Его рабы, но и Его слуги, и в этом единственное и все наше счастие. Это и есть бездонная любовь к Нему нашего сердца и всего нашего сознания, и от этого и страх Его оскорбить, чем-либо опечалить..."

"Господне благословение буди на Тя, чадце мое!

Госпоже Всепречистая буди Тебе покровом!

Дорогое мое чадце!

Со мной случилась беда. Могу быть даже изолирован. Написали мои враги на меня и на монастырь. Продвинули одну личность, чтобы меня убрать. Оказался "вредным" и здесь. Я исповедовал, как положено исповедовать. Пошли толки, разговоры. Как я не стерегся, молодежь, видимо, стала заметна. Вот из-за нее и пошло. Видимо, было и секретное указание кому-то на Братии стеречь, следить, докладывать. Пропали опять письма. Есть письма, которые дошли, но сняли фото. Хотя мои письма только о спасении, ожидаю ареста, обыска. Вины и нарушений нет. Позиция моя — позиция честного гражданина.

Сдал заявление о невиновности своей юристу сегодня.

Стало так строго, что в корпус не пускают никого, и не исповедаю, и хотят лишить меня служить одному (в будни) литургию, чтобы "поклонников" не "тормошить". Я был нелюдим, а сейчас тем более.

Настроение тревожное во мне.

Сколько слез из-за меня. Сама понимаешь, из-за моих духовных чад и Печерских!!! Молятся очень многие обо мне. Удивляюсь этому. Чем заслужил? Что я ни на тонюсенькую ниточку как-то не виноват — нет.

Мое сердце такое. Бог зрит. Но я — человек, и очень уставший и немощный телом, и жаль мне опять быть не на свободе или ехать в ссылку. За что, за что?! Что людей учил молиться, верить пламенно, совести чистил, радость жизни давал, любить Бога и людей научал?!

Пиши. Шли с кем-нибудь, чтобы быстрее дошло.

Твой Батюшка И.С."

"...Бог перстом Своим опять попустил меня терпеть великие скорби. За это короткое время написано пять фельетонов, из них три на меня и братию монастыря.

Мне смешно, что написана глупость, но там ведь не только глупости, блажь и гадость, там и подлой клеветы немало, которую надо мне обжаловать в Верховный Суд РСФСР. Ив. А. уехал от нас. Он в Астрахани отдыхает, а потом в Москву. Думает быть здесь в Успенье. Он думает меня защищать. Причина фельетонов одна: классовая ненависть и подсказ злых завистников.

Новое начальство смотрит на эти вещи иначе. Меня переселили в хорошую, но не одиночную келию. Вход ко мне запрещен всем... Временно не исповедую, утешаюся литургисанием, требами, днем в саду полным одиночеством...

Виновны эти глупые фельетоны: всем они досадили. Там досталось и самому игумену Алипию, и схимонаху Симеону и иеромонаху Серафиму и другим, но крепче всего мне. Здоровье стало плохое; расплачиваюсь силами, общим физическим плохим состоянием.

На душе спокойно. Признаков волнения никаких нет ни во мне, ни во вне. Пиши. Ежедневно воздыхай.

Твой Батюшка". "...Лишь бы Ты себя очень-очень берегла, жила бы каждый день по-серьезному, не как люди мира и века сего живут, не теряя собранность, тепло к молитве, потребность к молитве, к молчанию, к бдительному самонаблюдению и постоянному (не иногда, по настроению) — за языком своим, за мыслями и хотениями. А помнишь наш уговор с Тобой: о записи укоризн совести, и чтобы Тебя никто не провожал, чтобы моя Оля была бы светлая, чистая, Божия, чтобы ее сердечная сумочка любила бы Вездесущего Христа и знала бы эти дивные незримые радости.

Переживаю тяжелое горе: умирает моя старушка, которая одиннадцать месяцев каждый день носила мне передачу в тюрьму (камеру-одиночку) и 16 лет посылала мне всегда посылки. Моя духовная дочь. Она телеграммой начальство так усердно просила отпустить меня на сутки (под Воронеж) проститься. Отказали. Это была мне вторая мать, любила меня больше моей матери, сама была дивной праведной жизни. Одно то, что 11.VI днем в светлой комнате у окна к умирающей подошла ее Св. мученица Клавдия объявила громко, что она еще не умрет и при свидетеле — дочери моего духовного чадца — вышла в дверь и стала невидимой. Умирающей стало лучше..."

"...Замечательно, что Твоя "основная" страсть самодовольства — и есть гордость, вот, посмотри: нет ли еще "самолюбования". Это бывает сильное маловерие. Думаю, что это искушение мира и обстановка, одиночество, некая неудовлетворенность — человеческая, до дна не всегда была напрягающая молитва. Почему начал аз с того, что связал Тебя с "Похвалой". Теперь ожидаю от Тебя много вопросов, и не выписанных только из книг, а связанных с работой над собой, переделом себя. Жить механически и только однобоко по-человечески. Что для меня не загадочный, но еще неизученный человек. Много переживаний, неясных для Тебя же самой, таятся в Тебе. Самое страшное после сатанинской гордости (как она развита и въелась, это мы увидим), это пустое легкомыслие от самоцена, самодовольства, самолюбования, самоуверенности.

Если Ты себя считаешь маленькой, то это надо понять, что незаметной, скромной, обычной. А это не так, а как — Тебе не скажу.

Это "Похвала Божией Матери" должна дать жить, радость, сладость, покаянность и заставит совесть свою беречь, чтобы всегда Тебе показывала малейшее пятнышко.

Не понимаю, не хочу даже понимать, что Ты меня еще не узнала: "переливание воды в решете", или "буду писать Вам, плакать, без конца буду просить у Вас поддержки, а Вы будете тяготиться моей просьбой, и я буду отчаиваться и впадать в уныние, а Вы будете ругать. Постоянства во мне нет".

Так Ты писала потому, что или мой духовный облик позабыла, или дух уныния Тебя смутил. Твой жизненный путь очень был тяжел. Он Тебя покалечил. У Тебя не было до сих пор Аввы-отца — няни духовной. Узнаем друг друга глубже, этих приступов уныния в Тебе не будет.

Советую Тебе мне писать наблюдения, исповедь свою, вопросы, возникающие в связи с проявлением своего характера, вопросы недоумений.

В Тебе нет устойчивости, постоянства. Почему Ты опять угнетаешь себя: "великая грешница", "трудно будет вести меня до тихого пристанища", "обуза большая" или "буду как-нибудь кувыркаться, ползком просить помилования у Бога".

Зачем это все? Сама ведь сознаешь: "Господь подал мне Вас. Это был промысел Божий". Только так.

Теперь от Тебя требуется одно: со мной простота, голая правда, полное послушание, детская доверчивость как Самому Богу. Все остальное должна забыть.

Мои чадца очень разные. Среди них очень хорошие есть, и слабенькие, и "лаковенькие". Рабство Богу дается трудно. Каждое по-своему имеет в глубине свои слабости, пороки, а наружно мы все хороши, тем более в храме. Я немало слез пролил и сейчас умею лить горько от них, моих чад; это ведь не удовольствие, а иногда и крест оловянный.

Если Ты по-настоящему понимаешь всю трудность жизни человека-христианина без ежедневного участия всем своим сознанием и сердцем о сути жизни, смысле жизни, конечной цели жизни, то это пустое бытие до смешного странно и глупо, хотя это очень сладко и мило хотя бы своей заманчивой простотой, да и не страшно так жить, себе в удовольствие.

Промыслом Божиим Ты увидела жизнь совсем иначе, то есть только понимание христианский смысл жизни. Тебе этот избранник Тебе в духовника как сказал? Простота, прямота, искренность, все говорить, вдумывая в себя, придирчиво выкапывая из себя гниль и грех. Эта чистка так будет занимать, что отвлечет и от глупостей, и от легкомыслия, а научит такому богатству духовному, что жизнь будет полна радостей непонятных (для мира сего и для злых). Так рассуждали и мыслят и живут преподобные Святые Отцы.

В чем Ты собой недовольна? Что угнетает и тревожит Тебя? Как ревность о спасении, о молитве, о своем зеркале? Неисправность в чем? Как молитва — показатель жизни и содержания человека?

Твой доброхот и духовник И.С."

"...Приехали мои духовные чада полтавские. Им я ничего не говорю, но они видят, что я болен, что я простужен, что меня караулят. Слез — тазами. Пробралась ко мне одна из дочерей протоиерея Владимира, врач-психиатр, глубоко верующая девушка, рассказавшая мне очень и очень многое о старце схимонахе Симеоне.

Бог попустил наказания со стороны начальства и за что-то многое прежде допущенное и неоплаканное.

Как бы мечтал улететь отсюда, да сижу "под решеткой". Пиши, пожалуйста.

Ужасно то, что я попал в "западню", в лапы епископа Иоанна, который будет измываться в "свое удовольствие". Практикуясь "правами" своими, как он измывался над умершим епископом Вениамином! Это волк, которого так и называет митрополит Пимен и от мирян не скрывает до сих пор. Иногда думаешь об этих вещах, и думается до отчаяния — страшно, жутко и ужасно, чего я не пережил в тюрьмах.

Моли Бога обо мне.

Твой Авва — И.С."

"Чадце Ольго!

...Пишу плохо, так как рука болит (осколки).

Если аз удостоюсь такой великой чести и милости пострижения в Святую Великую Схиму, то этим все равно ни Тебя, ни некоторых не могу оставить кому-либо. Правда их, таких, как Ты, будет немного. Схима есть предстательство, есть мертвенность, есть особая жажда и алчба быть с Ним, быть пред Ним, но это даст большой огонь любви к Вам, моим чадам, и к людям.

Ленинградских барынь, конечно, не будет. Они очень мне мешают, и уже теперь я твердо решил от них прятаться (от прихожанки бывшей Лавры, меня знают с 1924 года). Я их не помню, это почитатели епископа Григория, митрополита Николая и т.д.

Они не мои чадца. У них есть протоиерей, да на них время тратить грех, не только силы.

Успокойся. Они отняли у меня мирность вчера, и я был очень неделикатен, они обиделись, но я иначе не мог..."

"30.01.62 г.

...В вагоне было тепло, уютно, хорошо. Ночь прошла без сна, но в тепле и покойно. Не кашлял.

Встретили мои две. Такси быстро довез. В такси узнал, что отпевал Ар.Вл.Епископ Иоанн. Сразу же стало тревожно. Немного убрался в келии — и бегом к поздней. Одна фраза. Вл.Иоанн метал громы и молнии: "Почему поехали, зачем отпустили?"

Это мне просто неприятно. После поздней пошел к Ш.А. "Вы оскандалили меня, Вы сами себя оскандалили". Опять фраза дикая о помещике над крепостным? Литургисать не назначен, ни на требы. Отдыхаю.

Теперь я вспомнил сон под среду 27.I. В гробу я лежу в схиме, но покрышка состоит из мелких св. иконушек, и несколько среднего размера. Я разгреб и вставил их, рассматривая как бы со стороны и себя в гробу и всю эту массу аккуратно сложенных иконушек, чешуей ко мне — вместо покрышки. Вероятно, пойду к о. Михаилу на исповедь и на всю жизнь. Святой угол я опять переделал. Настроение мирное-мирное, но грустное..."

"...Только защита игумена Алипия не допустила надругательства надо мною, ни в чем не виновным. Бог зрит, как было и что было, и зачем ездил, а что себе для выгоды имел в виду.

В Воскресенье прожил в потрясенном от скорби настроении. Отчаяние мое превзошло все. Но Господь Сам заступился. К четырем часам вечера благочинный о. игумен Александр сам пришел в келию; под этим настроением я был вечером и утром; и ночь прошла в правиле.

Понедельник — литургия в 6 час. утра.

Дивное дело: служил полным голосом, без кашля, громко, свободно, раздельно и по-моему. Эта литургия опять должна быть для зла завистников.

Панихиду я кончил до рвоты кровью, и бегом из пещер в келию; переоделся, был до ниточки мокрый от кашля, и, выпив чаю горячего с вином (кагор), — в постель, спал мирно.

...постарайся искать всюду "Отечник" епископа Игнатия Брянчанинова; этот "Отечник" сделал меня седым преждевременно. Такия пития никогда не могут утолить жажду. Ах. как мне грустно-больно вспоминать Твою жизнь с Твоей работой и муками. Одна лишь Твоя комната Твою жизнь украшает. Ты должна очень дорожить этой Твоей дивной комнатой. Но стыдись ходить зря куда-либо из нее (по гостям) или к себе зря пустых глупцов приглашать, чтобы с ними золотое время терять, лишать себя покоя, сна, отдыха, блаженного уединения.

Гони без стеснения этих пустых прожигателей коротенькой нашей жизни. Пойми, что наша жизнь — травушка; ей жизни — пустяк; и из этой коротенькой жизни пред Вечной Вечностью еще впустую отдавать, прожигать, транжирить...

Какой же ответ дадим мы Судии за эти годы короткой жизни! Какие слезы мы будем проливать, если не поймем это! Совесть свою ежедневно записывай, как правило жизни, как органическую потребность, как потребность спать, мыться, есть горячее. Изволь строго наладить молитву. Язык строго спрячь, характер блюди. Записывай все жалобы на себя, все глупости характера; особо обрати внимание на словечко "я".

Люби молиться.                                                                Твой доброхот и Авва."

"Дорогое мое чадце!

Со среды лежу в постели, не выхожу никуда. На нервной почве лишился голоса, горло болит. Поражен решением епископа Иоанна: "Поездку считать самовольной отлучкой, запрещен в священнослужении на год без права носить клобук, крест, мантию".

Игумен Алипий понес также наказание, что отпустил, дал документы, счел возможным послать меня на лечение.

Вот так демоны отомстили мне за Твои пудовые тяжести и пудовые тяжести Александра Ивановича.

Я не ожидал такого ужаса, такого несправедливого акта, но знаю, что он удовлетворен этим жестоким, неверным деянием.

Под 23.I/5.II в пятницу некто видел сон, где был показан престол, литургия, которую совершал дивный муж (на фелони — омофор, в горящей митре), а рядом, по правую руку, по месту иереев стоял еп.Иоанн без митры в архиерейском облачении плавленным.

Указ обо мне подписан утром в субботу 30.I. Я литургисал 1./II.- ничего не зная, но душа зловеще болела, плакала, стонала, ныла, рыдала.

Игумен Алипий очень мне сочувствует, оскорблен со мной, считает, что срок год — условный, что надо просить отмены.

Предложил подать прошение на постриг в схиму (написал), будет сам лично постригать, и меня покроет схимой (аналавом), который он получил от кого-то (по-видимому, от умершего схимника Симеона).

Вчера у нас в обители во время акафиста Божией Матери был пожар. Гостиница сгорела, почти ничего не спасли, сегодня будет епископ Иоанн. Кажется, состоится постриг прот.Петра. Я должен явиться.

Фраза Твоя: "Духовные отцы не умеют читать души своих духовных детей, прислушиваться к их тайному голосу совести, а только прислушиваются к людским мнениям", и дальше: "так бывало и в Вашем замечательном обществе!"

Не пойму, Ты меня этим даже обижаешь, или судишь по Галине Михайловне, земной особе, которую я своим духовным сердцем не имею права назвать чадом и не называю, т.к. ей это совсем и совсем не нужно.

Это человек мира сего, и зачем же ей нужен монах-духовник. Он ответил ей на все ее сокровенное неясное, и больше мне у нее делать нечего. У нее там справляются отцы протоиереи. Да я и сам не хочу возиться, зря тратить время..."

"Господне благословение буди на Тя!

Моя сердечная сумочка, как она скорбит. Мне в трапезе при всей братии объявили запрещение в служении литургии, ношении креста и клобука сроком на один год.

За что? Владыка епископ Иоанн не признал подпись, печать и штамп игумена Алипия, что отпускал меня на лечение сроком на 4 дня, что я обманул игумена Алипия (представив три вызова врачей с подписями, штампами на бланках; я "купил" их!!!).

Братия скорбит, выражает мне свое возмущение и утешение.

Я без голоса, шарфом туго обвитый, одет в пальто, в теплой скуфье, стою в алтаре.

Буду продолжать молча терпеть, ходить ко всем службам первым, уходить последним. Прошение на схиму готово. Все равно мне умирать в Печерах. Приговор: "До смерти безвыездно в Печерах, не выходя за ворота".

Так демонам тошен стал аз.

По-видимому, грехи мои вопят к Небу, или мое сердце кричит о Вас моих, что мне суждено быть в Печерах.

...В день своего Ангела буду, вероятно, в храме, и причащаться (в полном облачении и так, как полагается иерею).

У меня вся жизнь сейчас в узелках.

О матери, что она во зле, то будь снисходительна, враг по-всячески таких людей духовно-начальных и очень земных искушает. Напиши ей теплое письмо.

Сегодня я плохо пишу, очень потрясен. Ведь насильно изолируют от людей. И что это за люди, которые так боятся, что аз людям могу послужить!!!

Потерпи великодушно, как богатая над бедными, как зрячая над близорукими.

Тебе — записи совести обязательно. Продумать к исповеди все из прошлого, приучайся к Иисусовой, и Иисусовой заглушай болтливость, несобранность, на людях многословность.

Когда будешь у мамы, много, много читай Иисусову и молчи, бей Иисусом зло. -Будь тихой-тихой.                                           Твой Авва и Батюшка."

"...Иисусова молитва — одна сила ограждающая, утешающая, успокаивающая. -Бесы мне мстят, и Бог попустил для чего-то большего.

Я скорблю смертельно. Ни сна, ни еды, ни молитвы.

Сколько слез льют мои дети! О ужас! Ведь посмотреть стыдно: Авву — раздели, а Алипий смеется: "Для смирения". Невольно я лишился голоса (внезапно, когда прочел указ). И горло болит, ознобы вечером, что-то мешает в горле.

...Мой "отдых" — мне очень будет тяжел. Я лишился мирности. Но я ближе осознал смерть, и ближе с узелками. Как-то по-новому кричишь: не напиться Иисусовой. Это вода живая, живительная.

Ш., о. Пимен, о. Михаил — удивлены, возмущены. Братия удивлена. Но это все пустое. Епископ Иоанн уже улетел в Берлин и вернется после Пасхи. Великий Пост и Пасха — я запрещенный и раздетый...

Я не расстраиваюсь по-человечески, понимаю глубоко, что это перстом Божиим попущено. Уезжая, Епископ Иоанн сказал: "Подумаю, порешу, отвечу письменно".

Письменного циркуляра-указания нет. Рука очень болит, плохо совсем пишу.

День Св. Ангела прошел очень грустно. Причащался, но получил мало радости, слишком много боли.

Я написал епископу Иоанну: "В тюрьмах, ссылках, одиночках, карцерах, изоляторах мне было легче нести горе, чем здесь, в монастыре. Избиваемый там, мучимый, умирал там — но таких мук душевных я не знал там".

Я в неофициальной тюрьме и ужасно это сознавать. Люди мою скорбь трудно понимают. Алипий понял, стал даже за меня просить. На этих днях получу извещение из Пскова.

Успокойся. Молись больше, сидя, по узелкам обо мне.                 Твой Авва И.С."

"...Оля стала родной: глубокая серьезность, чистота, целомудренность, прямота, ее ненависть ко лжи, к лукавству, к подделыванию себя и ясное понимание смысла жизни сделали мне родной.

Страданий никаких я Твоих на себя не взял, не брал, властью мне от Бога данной, пресвитера: снял, развязал Тебя, и этому были свидетели: Всепречистая Госпожа Заступница, Святый и праведный Симеон, Святитель и Чудотворец Николай, Святая Равноапостольная Ольга, Святой Преподобный Серафим, Святые Ангелы-Хранители наши. Усвой это.

Твой Авва И.С."

...Златоуст в своих 24-х воздыханиях кричит-вопит: "Даждь мне помысл иповедания грехов моих" (помысл понимать — понять). Демоны стараются как-либо упрятать от памяти нашей, т.к. они у них записаны, а на таинстве исповеди невидимо изглаживаются. Они часто грозят (вслух часто): "Все равно напомним, хотя и разрешенные", а на это отвечаем им: "Силы ваши проклятые напоминания не имеют, т.к. Ангел Хранитель свидетель, что они изглажены на таинстве, а что пугать можете, то это мы знаем".

Ты знаешь, что любовь стыдит, обличает, устрашает до смертельного страха, заставить может на передел образа жизни бесповоротно.

Старайся, как можно больше вспомнить "узелков" и " узлов", помня, что вероятно, скоро уйду в пещеры на вечный покой, что-то опять по-новому плохо себя чувствую. Тут ничего не умеют, а в клинику запрет класть меня.

Пишешь: "настроение спокойное". А как же может быть иначе? Радость от понимания, радость от очищения..., радость за невыразимое утешение, радость, что многому, многому бездонно богатому научаемся, что не отвержены, зримы, услышаны бываем. Посмотри, вспомни, даже до такой "мелочи": получили извещение, что не приступать к Святой Чаше! Даже это известили: значит, как оно велико и страшно..."

"...Твое письмо мне очень, очень по сердцу. Ты большая умница, и этот ум Тебе Господь внушил. Твоему сердцу, Господа возлюбившему глубоко и серьезно.

Думаю, что Тебя я совсем читаю, понимаю Твои слова, слышу настоящей, от сердца думающей. Признаюсь: я недоволен еще признанием о себе: много, много надо тебе о себе сказать — но не привыкла, т.к. время не пришло Тебе все сразу осознать, но надо хорошо Тебе посмотреть в себя за прошлые годы до 1948 года, в годы войны, одиночества, еще есть секреты нераскрытые. А что я читаю твое сердце настоящее, то я в этом не сомневаюсь.

Что мне надлежит поставить Тебя на "определенную ступень" духовной жизни, то это я знаю с лета Твоей первой исповеди на Пасхальные дни, но временно не настаивал, т.к. знал и видел и прочел, что Ты — заложена, не свободна, загружена, надо все-все выцарапать. Больше половины Ты "сдала".

Я мирен или мирный потому, что убедился этими неделями, что попущенное несчастье имеет очень и очень глубокое "назначение" по своему смыслу, что епископ Иоанн был руководим не капризом капризной барыни, а внушением от Духа Свята. Это поругание дано мне на глубокий самоанализ, на несчетные великие и великие труды над собою, людям неведомые; Он меня лишил голоса, я сипом говорю, с трудом, петь, конечно, не могу, но могу быть полезным разве только в саду наверху яблоки караулить.

Признаюсь, я очень страдаю, я седею по часам, я буду скоро неузнаваемый, но все это нужно именно людям.

Аз думаю, что я людям очень могу быть нужный, но если кто ищет и не находит, кто ищет настойчиво и серьезно, не на пустяки, а только лишь на оправдание после разлучения с телом. А что сердце у меня такое, то это неудивительно; если вода камень точит, то как молитве не точить сердце!

А молитва стала во мне сладостью и солью и сутью с 14 лет мальчиком. А монашество и указания епископа Феофана Затворника и сладкие одиночки для узелков, ужасы пережитого, ужас и страх литургические научили, показали молитву несравненную. Почему схима будет как и есть, только еще лучшим выразителем этих узелков, ими сердце изменяется и сделается совсем иным. Из моих чад много очень сильных и буквально святых и разных по своему пути спасения. Учись мне писать просто, без загадок, без недосказок, без половинчатости. Я смущался, обижался, терпел, ожидал, дожидался, но не все. Пороки и недостатки под вуалью у Тебя. Придет. Должно быть. Надо молиться. Самое трудное мучительное для меня с Тобою было: говорила вокруг и около, и ничего о себе. Ангельская прямота, простота — веселье, легкость..."

"Дета моя родная! Мне все больше и больше хочется Тебе показать и чтобы Ты чувствовала и видела, что я Твой (духовник). Ведь Ты меня еще мало знаешь. Ты и узнаешь. Ведь не случайно меня заперли как очень вредного ученика епископа Феофана Затворника.

Мне мечтается в Твою коробочку вложить как можно больше богатства, которое ни один вор украсть, даже дотронуться не может. Это моя алчба: Тебе дать, передать, чтобы Ты была бы богата незримым огромным богатством.

Ты уже в тревоге о страшном дне сретения Тобою Господа, ужасов мытарств, ответа воздаяния за все бывшее в Твоей жизни, то на это я Тебе скажу, а Ты запомни:

1. Бойся быть несобранной, рассеянной, пустой, немирной, несерьезной.

2. Бойся редко говеть (восемь раз в году обязательно).

3. Бойся не готовиться к исповеди и удовлетворяться общей (неправильной, которая — не таинство).

4. Бойся не иметь самое любимое занятие жизни и дня, радость и потребность — молитву.

5. Бойся не молиться умом и сердцем, а вычитывать механически, "попугаем".

6. Бойся не заставлять себя ежедневно записывать укоры совести дня, как имеешь потребность мыть лицо, руки, быть причесанной.

7. Бойся людям жаловаться на свое здоровье, на свои неудачи, события дня на работе, пренебрегая запретом своего Аввы и Святых отцев и угодников Божиих — ни о ком никогда ничего плохого не говорить (не судачить, не злословить, не передавать осуждения).

8. Бойся не приучать себя к радостной мысли, что жизнь без вечности — абсурд, ложь, обман, глупость, так как Христос воистину не миф, не басня, не выдумка, а единственный смысл жизни.

Следовательно — Богоматерь — живая, видит и слышит нас и нам дана Заступницей, а тысячи угодников Божиих — живые наши помощники.

(Напомни мне рассказать Тебе о письмах Святителя Николая Чудотворца, которые физически были у меня на руках, Им написанные).

Бог Тебе и дал Авву, который Тебе показал, напоминал, напоминает и даже приказывает: скоблить свою совесть, записывать и ему все отдать, без смущения, даже все стыдное, срамное, неудобное сказать (глупо не сказать).

Твой Батюшка И. С."

"...Признаюсь, моя жизнь стала почти непрестанная молитва. Былое уединение, почти каждый день хождение в присутствии Божии, узелками, Всемилостивая, правило.

Да, Ты мое чадце, но научить мне Тебя "закрыться вовнутрь себя и жить" или "жить в себе" — это дается великим и продолжительным трудом, в миру это дается кровавыми трудами, под непосредственным водительством опытного старца. Многое у Тебя и в Тебе это уже есть.

Мне не ясна Твоя совесть.

Мне не ясны Твои слабости.

Мне не ясны Твои любимые обычные грехи. Я не знаю Твоих жалоб.

Ты не научилась делать записи своих грехов, желаний вредных, назойливых мыслей.

Покамест Ты два условия не усвоишь, Тебе в себя уйти не выйдет.

Первое: ничего не замечать сердцем, механически, умом и глазами, безучастно (где нет нужды до любви и сочувствия к человеку).

Второе: молчание уст и молитва Иисусова, но не механическая. Напоминания себе, что Он видит, слышит, знает.

Как можно о чадах много не молиться? Я создан, чтобы молиться, и в молитве моя жизнь. Ты не знаешь еще, как я голоден, ненасытен в храме, узелками, но устаю до изнеможения.

Пишешь сама: "Молюсь сравнительно мало". Вот и причина и печали и переутомления.

Аз Тебе приказал есть горячее, спать нормально 7 или 8 часов, но молиться — больше.

Ты пишешь: "Аз создан для людей, для руководства их земной жизнью". Какой их земной жизнью? Земное должно подчиниться обретению спасения.

Вот этим согреванием и средством к нему аз поставлен, как Ты пишешь; за это и гоним.

Конечно, мне терзание быть в алтаре под эпитимией. Но надо умолять благость о смирении сердца и терпении и о вере в промысел Божий.

Молчи. Люби Иисусову с умом; не сметь плакать; не раздражаться; все мамины рассуждения воспринимать, как больного дитя.

Помнить о Вездеприсущем с узелками. Зло не замечать. Терпенье, терпенье, терпенье, кротость, узелки от мирности все перетрут.

Твой Авва и Батюшка"

В 1961 году на Пасху Владыка Иоанн снял с Батюшки все запреты. Игумен о. Алипий благословил его литургисать, исповедовать монахов и мирян, совершать молебны, соборовать больных, отчитывать бесноватых.

И так, без устали, на радость людям служил Батюшка около двух лет.

Но в 1963 году Господь попустил еще большую напасть: психически больная девица, только что вышедшая из больницы, напрашивалась к Батюшке в духовные чада, но он отказал ей. И тогда она стала мстить. Она поехала в Псков, вызвала корреспондентов, оболгала Батюшку. Одновременно она написала жалобу Владыке Иоанну, что якобы Батюшка ее обидел. После этих жалоб гражданская власть завела на Батюшку уголовное дело. Видя это, монастырская власть, боясь за монастырь, поспешила разделаться с Батюшкой, тем более наместник в это время отсутствовал. Учредили свой "монастырский суд", созвали всю братию, прочитали жалобу больной и применили самую страшную кару — снять с него все монашеское.

Старцы и многие монахи плакали. Вид Батюшки был настолько чист и кроток, что архимандрит Никита не удержался и воскликнул: "Стоит, как Агнец Божий".

На следующий день за оградой монастыря сжигали монашеское одеяние Батюшки. Его мантия никак не сгорала. Она веером поднималась в воздух. Пришлось принести ведро бензина. Облили, тогда только все сгорело. Духовные чада, которые издали наблюдали за этим зрелищем, собрали весь пепел и хранят его как святыню.

Это все случилось после первой недели Великого Поста. Первую неделю Великого Поста Батюшка еще служил. Его чада за ночь сшили пальто ниже колен, достали сапоги, русскую рубашку, и Батюшка целую неделю ходил в храм в таком виде.

Даже в такие скорбные минуты Батюшка утешал своих духовных чад: "Бесчисленное множество терпений было и продолжается с целью отнять Вас у меня и меня от Вас. Берегите себя, берегите и меня и здоровье наше, чтобы силы не терять, не сократить нам число лет жизни. Сейчас преступление — не молиться усердно Божией Матери всем нам, всей нашей семье".

Особенностью поведения Батюшки в Печерах было то, что он всегда держался непринужденно, свободно при любых обстоятельствах. Находился ли он на положении "ссыльного" или свободного. Если человек подходил с какой-нибудь скорбью, говорил смело, громогласно, открыто, ни на малейшую йоту не имея "страха иудейска" — только обязательно помочь, утешить, обрадовать. Он горел этим огнем любви к человеку, хотя сам буквально ходил на "горящих углях". Он всегда испытывал чувство огромной радости, когда выдавался случай помочь человеку.

Однажды, когда ему было запрещено исповедовать людей, был такой случай. Выходя со всеми на литию, Батюшка подзывает одну из чад: "Говори грехи". Она незаметно стала сзади и начала исповедоваться. Батюшка тут же при всех накрывает епитрахилью и разрешает грехи.

На следующий день о. Алипий вызывает Батюшку и спрашивает:

— О, иеромонах исповедовал? - Да.

— А как же так?

— Ну что же поделаешь, ведь чадо мое.

Подобных случаев было много. Это была мера любви Батюшки к людям.

После того, как Батюшку административно раздели (Сняли монашескую одежду), его поместили в игуменский корпус, в общую келию, чтобы отсечь общение его с духовными чадами. Они очень горевали, и Старец им отвечал так: "Для меня преград моей любви нет! Все, буквально все ломаю об колено, и через голову иду, иду, иду... так как моя любовь превыше всего. Все перескачу, но потерплю. Любовь — это огонь всепожирающий".

Батюшке была запрещена переписка и какое-либо общение с духовными чадами. Прибыла из Пскова комиссия — проверить, не переписывается ли Батюшка с кем-либо. Обыскали все его вещи, тумбочки, кровати, столы — ничего не нашли. А писем под матрацем лежало с пол-мешка. Сам Батюшка был внешне спокоен, стоял и молился. Так ни с чем и ушли.

Бог вел Батюшку такими тернистыми путями, какие для человеческого разума просто непостижимы. Невозможно осознать, сколько и как он страдал. Сколько можно перенести скорбей?! "Скорбей по мешку на каждое плечо", — сказал однажды Батюшка. Видимо у него была такая сила веры, что при таких жестоких нечеловеческих отношениях, как лишение его монашеской одежды и сжигание ее за оградой монастыря с признанием Батюшки недостойным монахом, в то время как монашество для него было сутью его сердца, вера не только не угасала, а, наоборот, еще сильнее разгоралась и возрастала.

Но если всмотреться во все обстоятельства жизни Батюшки, то надо признать, что и тут суд над ним был промыслительным.

Ввиду того, что болезнь Батюшки стала прогрессировать (особенно вызывало опасение воспаление легких), то дальнейшее его пребывание в Печерах было бы даже опасным для его жизни. Воспаление легких уже стало хроническим при температуре 35°. От болезней и лекарств совершенно пропал аппетит. Трапезу братии Батюшка посещать практически не мог. Он сам писал: "Меня шатает. Сердце очень слабое, кроме воспаления легких — печень, язва — очень болят. Сижу на черном кофе, белых сухарях и — крепкий чай, слабею очень, сильно похудел.

Однажды, еще до монастырского суда зашел к Батюшке о. Алипий, очень испугался, увидев его сильно похудевшим, и как стукнет посохом по полу: "Будешь, иеромонах Симеон, ежедневно пить парное молоко и есть парную курицу за послушание, если Вы не хотите поправляться!!!"

В момент болезни Батюшка особенно просил своих молиться о нем. "Всем встать на молитву в 11 часов вечера, читать "Бог Богов — 12 раз каждой и каждому, 100 Иисусовых, Акафист Скорбящей Божией Матери".

"Очень слаб, еда плохая, сил нет. Сон 3 часа, буду колоться, опять левостороннее воспаление легких. Сердце очень плохое, так, видимо, Богу угодно. Меня готовят к отозванию, видимо время подходит, затвор. В общем, есть воля Божия мне готовиться, ужасаюсь своей полной негодностью".

Но проходит критический момент, Батюшка опять встает на ноги и после тяжелых заболеваний опять выходит на службу.

По внешнему виду никогда не подумаешь, что Батюшка такой болезненный. Походка очень быстрая, глаза сияют духовным светом, взгляд острый. От живости Батюшки оживали все окружающие. Он с такой божественной любовью смотрел на каждого человека и с такой воодушевляющей улыбкой, что любой, даже совсем незнакомый человек, как дитя, невольно раскрывал себя перед ним и получал все, что ему было надо. Всякая печаль, грусть, тяжесть отходили от людей и все чувствовали, что эти глаза видят все. К нему ехали со всех краев нашей страны, именно к старцу Симеону, — и получали от него утешение, совет, помощь и силу.

А для духовных чад его ничто не могло сравниться с тем счастьем, какое они испытывали при встрече с ним, после долгой болезни. Это были минуты великой радости.

Главной чертой старца была глубокая, сострадательная любовь. И эта любовь чувствовалась без слов, без действий. Стоишь около него и никакой тяжести, на душе такая легкость, будто находишься на небе.

Очень многим в наше время живется трудно, потому что среда наша холодная, эгоистическая, безразличная, равнодушная. И поэтому так необходим человек, к которому можно было бы нести все скорби, горе, волнения, переживания и доверить всякую тайну — и получить облегчение, сострадательное соучастие, найти любящее сердце — сердце Христово. Такое сердце было у Батюшки.

Батюшка всегда был настроен настолько духовно, что и вся обстановка его свидетельствовала об этом. Ни одной лишней вещи. Над кроватью вместо обычных ковриков были коврики из молитв. В Сталинграде был ковер такого содержания:

"ГОСПОДИ ИИСУСЕ, СЫНЕ БОЖИЙ, ПОМИЛУЙ МЯ! ПОМИЛУЙ МЯ ПО ВЕЛИЦЕЙ МИЛОСТИ ТВОЕЙ, НЕ ОСУДИ МЯ ПО ДЕЯНИЯМ МОИМ, НЕ ОСУДИ МЯ ПО ДЕЛОМ МОИМ, МИЛОСТИВ БУДИ МИ, НЕ ОСУДИ МЯ, НЕ ОТСТУПИ ОТ МЕНЕ! СПАСЕ МОЙ И БОЖЕ МОЙ — ПОМИЛУЙ МЯ! СУДИЯ МОЙ И ТВОРЧЕ МОЙ, ПОЩАДИ, ПОМИЛУЙ МЯ. БУДИ МИЛОСТИВ МНЕ ГРЕШНИКУ".

Ковер из молитвы "Всемилостивая" в Печерском монастыре: "ВСЕМИЛОСТИВАЯ /ВЛАДЫЧИЦЕ МОЯ/..." Ковер, вышитый из молитв Святителя Иоасафа Белгородского: "БУДИ БЛАГОСЛОВЕН ДЕНЬ И ЧАС..."

Было у Батюшки Распятие, которое он сам написал. Очень любил его, много раз фотографировался с ним и дарил эту фотографию своим чадам.

К такой же строгой обстановке приучал и своих духовных чад. Особенно девушек. Дев учил скромности, стыдливости: все должно быть завешано, не раскидано, опрятно убрано, никто с улицы не должен видеть вывешенное нижнее белье. Девушкам не позволял пользоваться услугами других, чтобы во всех своих делах, тем более личных, обходились без посторонней помощи. А от внешней скромности воспитывалась и внутренняя.

Через неделю начальство монастыря попросило Батюшку уйти из монастыря, а его духовных чад не стали даже пускать в монастырь молиться. Батюшка срочно всем распределил послушание, кому куда временно уехать.

Сам он поселился в доме своего духовного чада до окончательного гражданского следствия. Гражданское следствие было недолгое. Конечно, Батюшку полностью оправдали. После этого он поехал в Москву лично к Святейшему Патриарху Алексию I и обжаловал учиненную над ним жестокость, причем в этом обжаловании участвовал Патриарх Пимен, в то время он был Митрополитом Ленинградским.

Святейший Пимен очень горячо взялся за дело Батюшки, сочувствуя и понимая, что о. Симеон является жертвой какого-то дикого произвола.

Святейший Патриарх Алексий 1 не мог видеть Батюшку в гражданском, слезы появились у него на глазах, и он начал просто кричать: "Оденьте сейчас же иеромонаха!" Тут же в Патриархии его одели во все монашеское. Святейший Патриарх вернул Батюшке сан, право на служение. Но после такой встряски посоветовал пойти за штат, назначил ему пенсию. Батюшка с большой покорностью вышел за штат.

Духовные чада Батюшки вспоминают о Печерах: "Батюшка держал нас как на военном положении, немного отдохнем и опять тревога. Опять время братьям и сестрам вставать на молитву, опять переживания, опять кричать — умоляющих Тя, Господи, помилуй нас!!!"

Впадать в спячку не давал. "Мое дело шевелить вас, а ваше дело поворачиваться", — писал он в то время чадам.

Судя по письмам о положении старца Сампсона в Печерах, там он, действительно, находился в заточении.

В безбожное хрущевское время батюшка был особенно гоним. Сам Хрущев лично боролся со старцем, желая уничтожить его не только как духовника, но и как бывшего графа. Хрущев приказал во все главпочтамты страны разослать почерк Батюшки, чтобы задерживать его письма и пересылать лично ему (Хрущеву). Таким образом набралось около двух тысяч писем, но в них не было ничего, что могло бы позволить найти какую-то зацепку, чтобы обвинить Батюшку и вновь упрятать его в тюрьму. Все письма были переданы в Патриархию Владыке Николаю (Ярушевичу). Но Владыка вскоре скончался, и письма затерялись.

В хрущевское время было большое гонение на Церковь. Закрывались храмы, монастыри, духовные семинарии и Академии. Духовенство было очень напугано и, желая как-то сохраниться и сохранить Церковь, так подчас жестоко относилось к Батюшке, лишая его возможности общения с людьми, особенно с молодежью. Батюшка органически не мог быть бездейственным. Его огненная любовь к Богу и людям диктовала отдать все, что он имел от Бога, передать эту науку о спасении — людям.

В такие лютые времена в Печерах Батюшка всем своим духовным чадам велел за послушание все письма его после прочтения тут же сжигать. Сколько ценнейших наставлений, поучений было предано огню!

Печерская жизнь была для Батюшки особенно тяжела. Он писал:

"Больше рыдал.

Мало ликовал.

Физически болел.

И к тому же сердце. Какие слезы, делается до обморока тяжело".

Прощаясь с Псково-Печерской обителью, Батюшка в последний раз пришел в трапезную. И здесь, во время трапезы, в присутствии всей братии отец Алипий попросил у Батюшки прощения: "Вы, иеросхимонах Симеон, простите меня и тех, кто имел нечто на Вас. Я не знал, кто Вы такой".

Через два года после ухода Батюшки из Псково-Печерского монастыря, начались гонения на отца Алипия. Однажды после литургии во время проповеди отец Алипий сказал: "Помните, братья и сестры, здесь среди братии монастыря был иеромонах Симеон Сиверс, на которого лили всякую грязь, порочили его? Сейчас те же люди гонят и порочат меня".

МОСКВА

Московский период жизни Батюшки настолько сложный, что повествование о нем лучше начать словами самого Батюшки:

"Будучи заштатным священником, живя в Москве, шатаясь и переезжая с квартиры на квартиру и терпя всевозможные невзгоды и неприятности, которых бы я врагу не пожелал, я дошел до того, что мое здоровье резко ухудшилось и я был разбит параличом (левосторонним), с чем и пролежал год, пережив страшно много и радостей и горя, радости, конечно, пастырской, потому что окружен был такой бесконечной огромной любовью своих духовных чад, которые меня так без конца любят. Я был до конца обрадован и утешен. Могу сказать, что я богатый человек, что именно все эти радости духовничества, как Святейший Патриарх Алексий называл — старчества, — они мне как бы компенсировали все мои невзгоды.

За это время я в Москве переменил 11 квартир! Фактически, я живу на колесах, будучи прописан во Владимирской области, живу в Москве. Но все-таки я могу сказать, что я счастлив, счастлив тем, что я пастырь, православный священник и монах-схимник. Это моя личная сокровенная жизнь. Если бы меня спросили, что если бы я умер и опять ожил — кем бы я хотел быть, — я опять бы сказал: "Непременно монахом, непременно! Русским православным священником и непременно схимником!" Высшего блага и высшей награды на земле человек не имеет — как быть священником и схимником. Если, конечно, закон Христов будет у него основной".

В Москве Батюшка полностью погрузился в духовничество. Он был духовником Святейшего Патриарха Алексия I. К Батюшке приезжали многие архиереи, священники, монахи, ученые и простецы, студенты.

На первую зиму нашли небольшую квартиру: комната и кухня. Зима прошла плохо. Квартира была неудобной для приема людей. Да к тому же еще духовные чада расстраивали Батюшку своей немирностью.

Батюшка скорбел, не знал, что делать — оставаться ли в Москве или уехать на периферию. И однажды, в тяжелые минуты душевных терзаний, ему явилась Богоматерь во всем голубом, в молчании. Это явление было большим утешением и поддержкой для Батюшки. Он принял решение остаться в Москве.

Достались горькие слезы и на долю его духовных чад. Жилья не было. На первый случай попалось чердачное помещение, разделенное на комнаты-времянки. С этого чердака началась их московская жизнь. С шести утра и до глубокой ночи искали прописки, искали работу. Прописаться можно было лишь во Владимирской и других, ближайших к московской, областях. Приходили уставшие, полуголодные, жили на хлебе и воде. Только по вечерам — горячий чай с сахаром, хлеб с маслом. Было их двенадцать человек, все молодые. Гладко причесанные волосы, скромная одежда... Хозяйка, видя их необычную жизнь, испугалась — что за люди, чем занимаются? Однажды она не выдержала, зашла к девочкам и говорит: "Вы очень похожи друг на друга. Вас можно перепутать. Мне просто страшно делается: кто вы? Пойдемте к моей нянечке, как она скажет, так я с вами и поступлю". Не успели они войти, нянечка закричала: "С ними Божья Матерь! Ты их не трогай, пожалуйста, ты их не трогай!" После этого хозяйка успокоилась.

Одна из девушек пришла в отчаяние — никак не могла устроиться на работу. Она решила: "Если не устроюсь в ближайшие два дня, уеду из Москвы, пусть даже Батюшка не будет отпускать. Жить так больше не могу. К Батюшке попасть невозможно, работы нет, денег нет, есть нечего".

На следующий день ее приняли на работу. На радостях она хотела рассказать Батюшке, но попасть к нему не смогла. И так была этим расстроена, что ни с кем не могла разговаривать. Так и заснула. И видит сон:

"Иду я по Красной площади около храма Василия Блаженного и вижу: наш Батюшка стоит вместе с Василием Блаженным, о чем-то они разговаривают. Я подошла ближе и хотела немного подслушать, но они говорили на каком-то другом языке.

Потом я вдруг очутилась в Загорске у Ильинского храма. Смотрю, идет преподобный Сергий. Я спешу к воротам монастыря и кричу всем: "Идет Преподобный, Преподобный Сергий идет!!!" А на площади стоит наш Батюшка — и вот направляется к Преподобному. Батюшка и Преподобный встретились. Они упали друг перед другом на землю и долго в таком положении были. Потом поднялись, и Преподобный Сергий говорит Батюшке: "Поселяйтесь вокруг меня, насыщайтесь, обогащайтесь, радуйтесь и живите до цветения".

После этого сна девушка ожила. Привели ее к Батюшке, как только она вошла, Батюшка говорит: "Видела — будешь свидетельницей".

Постепенно все стали устраиваться на квартиры, и уже к зиме все работали. Начала складываться более или менее нормальная жизнь.

На зиму Батюшке нашли замечательную квартиру. Он дал послушание одной из своих чад — искать зимнюю дачу в определенном районе. Взяв у Батюшки благословение, она отправилась на поиски. Два часа ходила по участкам и ничего не нашла. Приходит и говорит: "Батюшка, там никто не сдает дачу. В каждый дом заходила".

А Батюшка свое: "Иди, иди, плохо, значит, искала". Она опять пошла, опять стала спрашивать почти у каждого дома - и опять ничего не нашла. Снова приходит к Батюшке. А он опять свое: "Иди, ищи, именно только здесь, где я тебе говорю". Вот уже шестой день ходит она, ее заприметили, говорят: "Ну, что ты там все ходишь? Здесь никто ничего не сдает". Она стоит, слезы льются из глаз, ноги не идут. Плачет. В это время вышла женщина — погулять с больным ребенком. Та очень несмело спрашивает у нее: "Вы не знаете, никто квартиру здесь не сдает?" Женщина с большой живостью схватила ее за руку: "Сдают, вот в этом доме сдают, где я живу, они получают квартиру и освобождают полдома"...

Эта квартира много послужила Батюшке и на радость людям. Он прожил здесь более пяти лет. Ежедневно было более двадцати исповедников, совершалось соборование, служились молебны и т.д. — и все Господь покрывал. Конечно, со временем соседи начали замечать: "Какой-то странный старик живет. Что-то очень много народу ходит, какие-то странные люди городские и деревенские, не как все, необычные". Постоянно участковый проверял. Батюшка очень переживал и иногда сетовал: "Люди любят меня только для себя. Какие же неосторожные, только бы им да им". В глаза он эти упреки высказывал только близким, а дальним, которые приезжали раз в год, никогда ничего не говорил. Когда келейники делали замечания таким "неуклюжим", он спешил возразить: "Вы их не слушайте... жужжат, мухи да и все!" Этим Батюшка смирял келейников и в то же время давал разумение и приезжим.

А ведь приезжие, действительно, были неуклюжи: человек 6-7 идут вместе, с сумками, кошелками, бесцеремонно, напролом, открыто стучали в дверь Батюшки. А некоторые, не зная точного адреса, расспрашивали у соседей: "Вот такой-то где живет?" И после — опять тревога, опять неприятности.

В тревоге жили и духовные чада Батюшки. Они тоже были гонимы и соседями, и участковыми. Можно привести такой случай.

Участковый выяснил, что люди живут без прописки. Приходит, стучится, пришлось открыть. Разговорился с ними участковый, проверил паспорта, — девчата, вроде, неплохие, и работают, и скромные. Он и говорит им: "Ну, что же с вами делать? Живите пока. А если провинитесь, тогда разговор будет другой". Участковый уже стал прощаться, как на пороге появляются две старушки, приехавшие из Мордовии. Участковый сразу же к ним: "Вы к кому? Вы откуда? Ваши паспорта? Вы их знаете?" А они растерялись. "А-а-а! Мы их не знаем, мы просто так зашли, от дождя, мы сейчас уйдем", — и еще что-то несуразное.

Тогда участковый рассердился на девушек и велел завтра же освободить квартиру. А была осень. Куда идти? Утром рано забежали к Батюшке: "Что же делать?" А Батюшка им: "Живите, не сумняся, никуда не уходите". И действительно, все улеглось. Участковый пришел еще раз, их поругал, но сжалился и разрешил остаться.

Постепенно к Батюшке стал съезжаться народ. Он стал вызывать остальных своих духовных чад. Кого-то оставлял в Москве, кого-то поселили в ее окрестностях. Стали появляться новые духовные из москвичей.

...Время шло. Уже два года Батюшка жил со своими духовными чадами в Москве. Но здоровье его не восстановилось, наоборот, стало ухудшаться. Сам он по этому поводу очень печалился, готовил своих, что может их оставить. Его легкие ослабели от хронических воспалений, мучил кашель с мокротой. От постоянного кашля Батюшка обессиливал. На улице жара, а он сидел, укутавшись в шерстяные вещи, и его бил озноб. Врачи ничем не могли помочь. Духовные чада очень беспокоились, что же делать? Один добрый человек порекомендовал выехать на дачу в Малаховку.

Батюшка благословил троих своих чад искать дачу. И дачу нашли, именно такую, какая нужна была для Батюшки: сосны, деревянный дом, второй этаж, чистейший воздух, море цветов. Цветы цвели до самого снега. Когда Батюшку привезли на эту дачу, он был удивлен и обрадован. "Какая милость Божия!" — сказал он. — "Господь оставляет меня еще на покаяние". И действительно, за одно лето у него прошел кашель. Батюшка совершенно ожил. На этой даче отдыхал он 12-лет подряд. И мы забыли, что у него больные легкие.

А зимой он всегда жил в Москве. В эти годы Батюшка постоянно ездил молиться в Богоявленский собор. Его приглашали служить во многие храмы Москвы, много раз Батюшку приглашал служить Святейший Патриарх Пимен. В соборе Батюшка имел большое утешение — он совершал проскомидию. Но шло время и люди менялись. И так случилось, что Батюшку лишили возможности совершать проскомидию. В одной из своих частых поездок в Киев к митрополиту Иоанну Батюшка поделился с митрополитом своим горем. Митрополит Иоанн благословил Батюшку устроить домашнюю церковь в честь Покрова Божией Матери.

Так, по благословению митрополита Иоанна Киевского, по промыслу Божию появился Московский Покрово-Феофановский Кошский монастырь, как Батюшка однажды его назвал. И потом несколько раз повторял: "И никто не знает, что в Москве есть Покровско-Феофановский Кошский монастырь, ни у кого даже в мыслях нет". Епископа Феофана Затворника Батюшка считал своим учителем и часто, когда он говорил что-то особенно поучительное, заканчивал: "Так по Феофану".

Батюшка в своей церквушке часто служил. Здесь собирались все чада — весь монастырь. К службам все готовились. Батюшка служил иногда и ночью — с 12 часов до 5 часов утра — с той целью, чтобы все чада могли попасть на литургию. После литургии утром все шли с великой радостью на работу, причащенные и ободренные особой силы Благодати.

Особенно часто Батюшка служил заупокойные литургии — когда умирал кто-нибудь из близких ему и дорогих людей или в память о своих благодетелях. Во время болезни, бывало, он очень переживал: "Что же мне делать? Лежу да лежу, а мой синодик плачет. Может быть, мне в келии поминать моих любимых покойничков?" Батюшка только так подумал, и через два дня его келейник видит сон — по всей улице (конца не видно) выстроилась очередь, и вся очередь шла в Батюшкину келию. Все люди незнакомые. Он кричит: "Что вы идете, куда идете? Ведь Батюшка болен, он не в состоянии принимать людей!" А они все идут, идут, идут мимо него...

Но за усопших нужно только молиться и поминать их. За тех же, кто еще на земле, не только надо молиться, но и выращивать их. С воспитанием людей много связано сердечных переживаний, нервного напряжения, для этого требуется очень много физических сил и здоровья. Того, кто духовно уже окреп, получил знание, — того надо, чтобы закрепить в нем все, смирять и смирять — по-настоящему смирять. Того же, кто еще младенец по духу, — того надо еще поить млеком и кормить сладкой пищей. И несмотря на то, что Батюшка имел огромный пастырский опыт и был большим психологом, было ему очень трудно.

Московская жизнь — это не Печерская жизнь. Там — пять минут до работы, пять минут до монастыря, каждый день — полунощница, утром и вечером — в монастыре. Каждый день видели Батюшку и каждый день получали от него письма. А московская жизнь очень сложная. До работы — час, до храма — час, до Батюшки — два часа, а кому-то и больше. Город большой, суетный. Кто-то спросил у Батюшки: "Вы не боитесь за своих, ведь они живут в миру, девушки приметные, всякое может случиться?" Батюшка ответил: "Нет! На них особая печать".

Очень много времени стало уходить на разные хозяйственные дела, устройства, дорогу, поэтому соблюдать духовный строй в Москве было намного труднее, чем в Печерах. Некоторые никак не могли привыкнуть к московской жизни. Суета настолько затягивала, что они стали терять в себе то, что получили в Печерах. Знать это одно, а носить в себе это другое.

И Батюшке много пришлось заниматься с чадами, напоминая то, чему он учил их раньше. И еще разъяснял, как блюсти себя от искушений московской жизни. Многие работали в больших организациях, невозможно было от каких-то вещей уберечься. Поэтому Батюшке приходилось учитывать их новые язвины и применять новые методы исцеления.

Батюшка не переносил уныния. Он применял все свое умение и старание, чтобы вывести человека из этого адского состояния. Он даже "шевелил" тех, кто находился около унывающего, и говорил: "Что же ты бездействуешь — сестра лежит, демоны над ней измываются, а тебе и дела нет до этого. Как же ты молишься? Как же спокойно спишь? Где же твоя сестринская любовь? Как же у тебя сердце не лопнет?" И каждое чадо думало, что старец именно его или ее любит больше, чем другого. И по этой причине некоторые возомнили, что они лучше других, и у них от самомнения появилась смелость сказать Батюшке: "Вот Вы того-то больше цените, чем меня", возникла некоторая неприязнь, непрощение друг другу.

И получилось так, что из-за чего-то все переругались, стали какими-то немирными. Если посмотреть неопытным взглядом, со стороны, то можно было бы сказать — какой-то ад, никакого порядка. Батюшка же сказал на это: "Значит, благодатные, бесы мстят. А где все тихо, мирно, тишина, значит там неблагополучно".

Может быть эта "широкая" жизнь Москвы и шла немного вспять, но все, кто был около Батюшки, озарялись светом его учения и очищались. Москва дала большую практику в духовной жизни. Получили знание борьбы с грехом в любой обстановке. Кто серьезно прилепился к Батюшке, тот все козни диавольские избежал с его помощью. И теперь ни одному чаду Батюшки не страшно.

...Во второй год московской жизни случилась беда. Одна из духовных сестер, монахиня Серафима, двадцати восьми лет, любимица Батюшки и любимица всех, которая всегда примиряла капризных и ссорившихся, попала в аварию и скончалась. Ее погребение и проводы в Вечную Вечность всех отрезвили. Все о ней плакали, все молились, служили заупокойные литургии. Несчастье это многое изменило в духовной жизни Батюшкиных чад.

Еще одна удивительная личность, ставшая для всех примером, — Шура из Ступина. Эта девушка увидела в одном доме фотографию Батюшки и сказала себе: "Он будет моим духовником. Только он". И с тех пор почитала его своим духовником и старцем, руководствовавшись его фотографией, — просила у Батюшки благословения на то, что ей предстояло сделать. В любой нужде, в любой беде она молитвенно обращалась к Батюшке, и Батюшка ей помогал.

А лично она познакомилась с ним только через 15 лет, уже в Москве. И с этого момента каждое воскресенье приезжала к Батюшке каяться. С собой она всегда привозила две огромные сумки с продуктами, гостинцами. А если собиралась в какой-нибудь монастырь, то просила, чтобы ее проводили — столько она везла с собой продуктов. Такая у нее была любовь к людям.

Через год она смертельно заболела. Батюшка поехал к ней в Ступино для последней исповеди и причащения. Приехали — и увидели нищету, даже стол нечем было накрыть для дорогого гостя. Вот такая была нищелюбивая. Ее как-то спросили: "Что же ты не имеешь в запасе даже одной скатерти, полотенца? " А она ответила: "А зачем? Разве этого недостаточно?"

Когда она умерла, после ее погребения одна из духовных чад Батюшки видела сон: гроб Шуры несли монахини. Но она не была пострижена в монахини. Батюшка сказал: "Она белая монахиня".

Метод воспитания у Батюшки был очень строгий. Он требовал полного послушания. Батюшка говорил: "Вот скатерть белая — видишь, что белая, а старец говорит: скатерть черная — верь, что черная! И так во всем!"

Некоторых, особенно упорных и настойчивых, он даже дразнил, высмеивал, и, конечно, воспринималось это очень болезненно. Но зато в этих борениях выявлялся весь внутренний хлам, и этот хлам выносили потом на исповедь, и сердце постепенно очищалось от всякой скверны.

Кто-то спросил у Батюшки: "Что же Вы нас не щадите, даете столько искушений, что невмоготу их нести". Батюшка ответил: "Это делается не без Промысла Божия, чтобы, встречая искушения, вы бы, обжигаясь, искушаясь, тем самым исцелялись бы Благодатию Божией".

Переход из душевного состояния в духовное для каждого подвязавшегося чада был очень труден. Около Батюшки все очень быстро исцелялись. Но после первого очищения человек находился еще в душевном состоянии. В это время многие принимали свое душевное состояние за духовное. На этом этапе очищения очень развита чувственность, и многие "болели" душевным эгоизмом — особым вниманием к себе, мало замечали нужды окружающих. Из этого развивалась мнительность — что к нему относятся не так как прежде, "жестоко". Особенно оценивалось отношение к ним Батюшки: "Почему именно его (или ее) так Батюшка смиряет, а не других, Почему именно его (или ее) редко стал принимать, а других принимает очень часто? Почему именно ее Батюшка "отдалил" от себя, а не других?.. и т.д.

Батюшка вводил в эту брань в духовных целях, и некоторым казалось, что выдержать невозможно. В этот период у таких чад терялась здравая оценка происходящего, появлялась болезненная реакция на воспитание, возникала болезненная обидчивость на Батюшку. Люди теряли из виду его духовный облик, будто не слышали и не знали его исповедей, его письменных наставлений, из памяти все хорошее уходило.

Такое наступало ослепление, что порой Батюшку обвиняли во всем: что он не хочет вести их духовно, что он не видит их нужд, что они стали хуже падчериц, что он их не понимает, что он их покинул, вычеркнул, стал к ним жесток и непомерно требователен.

Некоторые "для поучения Батюшки" делали выписки из всевозможных книг: Аввы Дорофея, Отечника, еп.Феофана Затворника и многих других. Писали ему письма целыми общими тетрадками о том, как старец должен относиться к своим ученикам — "поясняли" Батюшке, какими должны быть "правильные", по их мнению, отношения старца к духовному чаду.

На эти письма Батюшка по началу обязательно отвечал, разъясняя суть своего отношения, чтобы вопрошающий вразумился. Но если и после ответа тот продолжал писать "бунтарские" письма, то Батюшка не распечатывая отправлял их обратно или сжигал в печке. Он духом своим чувствовал суть этих писем.

Другие доходили до того, что приносили духовные книги и читали выдержки из них, "поучая" Батюшку. Но это он просто молчал. А третьи переносили внутреннюю брань молча, а когда Батюшка вызывал их на исповедь или на переговоры, они были не в состоянии исповедоваться, а только говорили: "Я у Вас с каких-то пор ничего не понимаю: или здесь сеть дьявольская, или Премудрость Божия..." Батюшка так переживательно и напряженно слушал, что у него как-то вырвалось: "Конечно, Премудрость Божия! Только Премудрость Божия!!!" Чадо успокаивалось, и Батюшка сам начинал говорить о внутренней брани, объясняя все до тонкостей. Каждый случай этой брани индивидуально разбирал очень вразумительно и убедительно.

Были и такие, которые брали свой чемодан и собирались уезжать от Батюшки. Конечно, дальше вокзала они не уезжали, тут же возвращались.

А иные, не выдержав состояние борьбы, ходили жаловаться к Святейшему Патриарху Пимену. Святейший, выслушав их, ответил: "Оптинскому старцу Амвросию его чада тоже одевали на голову помойное ведро..."Если внимательно посмотреть на их лица в это время, то можно было заметить отпечаток страданий и мучений от этого трудного периода духовного развития.

Как хирург смело и решительно оперирует, спасая человека от смерти, так и Батюшка смело и решительно "оперировал" все страсти, навсегда вырывал их, чтобы обновить всего человека.

Сам Батюшка больше, чем его чада, переживал, видя их болезненное состояние. Он худел, был озабочен, всегда спрашивал о состоянии тех, кто в данный момент нес эту жестокую борьбу "со страстьми и похотьми". — "Что? Как? Чем занимаются?" Но ни на йоту никому не уступал. Однажды ему сказали: "Батюшка, пожалейте своих, посмотрите, как они страдают!" Он ответил: "Я им не лиходей. Уступить демону?! Ни за что!" Он, духовно многоопытный, прекрасно сознавал, что значит "в чем-то уступить".

Эта брань проходила у всех по-разному. У кого был более кроткий нрав, проходила быстрее. А у кого нрав был строптивым, тот, конечно, страдал очень тяжело и продолжительно.

На пострижение в мантию Батюшка избирал впоследствии именно тех, кто прошел этот путь очищения. Они становились уже "собствен-ными", "присными" чадами Батюшки.

Батюшка брал в свои чада людей сильных духом, со здоровой психикой. Людей слабых он даже не исповедовал, а осторожно с ними разговаривал, боясь затронуть их нездоровую, болезненную психику. Батюшка о них говорил: "Пусть они исповедуются у протоиереев. Этого им вполне достаточно".

Возникает вопрос: почему Батюшка исповедовал не всех? Во время исповеди, помимо его воли, Батюшка говорил очень точно и конкретно то, что ему было открыто. Не все способны воспринимать сильные слова наставлений. Люди со слабой душой еще не были готовы к тому, чтобы "вместить" многое.

Тем, которые выдержали такую брань, было странно вспоминать после, до какого состояния неведения они доходили. Впоследствии им многое становилось ясно и понятно. Эгоистические чувства пропадали, появлялись кротость и смирение, приобретенные опытом. Они осознанно просили прощения у Батюшки за принесенные ему волнения и за свои заблуждения. Они вступали на следующую ступень духовного развития. И Батюшка так же строго вел их дальше по спасительному пути.

Как поступал Батюшка с капризными?

Если чувствовал, что человек капризничает, давал срок покапризничать, оставляя его без утешения, внимания. Ему передавали, что чадо унывает, плачет, а Батюшка говорил свое: "Пусть поплачет — подставим корыто, если одного мало — подставим другое! Капризничать есть насиловать свою волю злым, или унывающим, или жестоким настроением, сознавая свою неправоту и заставляя себя вольной волей на зло".

Батюшка воспитывал очень строго. Особенно не щадил самолюбие, если замечал в ком-то настырность, тут же ее отсекал. Человек очень хотел исповедаться. Вот это хотение Батюшка охлаждал, вместо него назначал другим людям. И не вызывал до тех пор, пока это чадо не смирится, чтобы поступать не по своему хотению, а как Батюшка скажет.

Или назначит Батюшка чаду время для исповеди. Время подходит, а он и не думает исповедовать. Тут чадо напоминает: "Вы же должны меня поисповедовать... Вы же обещали!!!"

Батюшка говорит: "Я никому ничего не должен и не обязан. И никто ничего не должен у меня требовать! А если по твоему смирению нужна исповедь, то поисповедую, потом когда-нибудь, только не сейчас!"

Батюшка ни одного случая не пропускал, не воспользовавшись им. Если он замечал, что кто-то завидует другим, поступал так.

Живут несколько человек в одной комнате, равные по возрасту, и вот одной из них дает послушание заходить к нему каждый день, а другой разрешает только раз в месяц. И та, которая ходит каждый день, молчит и не говорит, что была у Батюшки и как он там себя чувствует. Пришла, и все, откуда — неизвестно... И другая, конечно, не выдерживает, пишет записки Батюшке: "Вот она ходит каждый день, а меня только благословили раз в месяц Вас посещать..."

Батюшка отвечает: "Чадо мое родное, что же Тебя так зависть заела? Где же Твоя сестринская любовь? Где же Твое христианство? Радуйся и утешайся, что твоя духовная сестра в радости. Где же Твоя любовь ко мне, что лишний раз хочешь беспокоить? Займись книгами, выписками, молись в своем святом уголке, пока твоя зловонная зависть не пропадет. А потом весь свой хлам подробно опиши и неси мне на исповедь!"

Некоторые так унывали, что даже записки не в состоянии были написать. Таким Батюшка сам, первый, писал утешительные письма:

"Чадце мое! Почему нет Тебя? Почему нет писем? Приходи вечером, или когда Тебе нужно. Думаю, что урок должен принести пользу. Неужели самодурство, самоцен и самолюбие выше рабства Богу? Изволь иметь смирение и скромность духа, послушание, абсолютное послушание, по-детски, духовнику, чтобы не говорить "я хочу", "мне надо", "почему мне не иметь".

Твой Авва и духовник И.С."

Некоторых одолевала лень, в минуты немирности они не имели мужества, чтобы восстать и начать по-прежнему вести свой дневной режим. Батюшка и этим давал наставление:

"Нарушение режима тела есть удел безбожников, Неверов и сластолюбцев, то есть смертный грех бесстрашия и саморазорения — до смерти не доверять своему телу, — ленивости, плотоугодия, бесы будут до смерти ходить за человеком".

Или писал так:

"Чадце мое родное, люби молиться, много молиться, молиться всем сердцем и всем своим сознанием, не механически, и совесть свою блюсти, как зрачок своего глаза, чтобы быть готовой на зов Господа — явиться Ему..."

Некоторые приходили в такую немирность после Батюшкиных приемов воспитания, что ему приходилось тратить много сил и времени для уговоров. Батюшка говорил: "Что же Ты так унываешь? Ведь Ты такая хорошая. Только Ты так хорошо понимаешь, а с другими у меня такого понимания нет". И к этому еще какой-нибудь подарок пообещает. Чадо в радости успокаивается, проходит время, а Батюшка и не думает что-то давать. Тогда Батюшке напоминали: "Вы же обещали мне..." Батюшка отвечает: "Мало ли что обещал, можно и без этой вещи Тебе обойтись".

Иногда Батюшка поступал так: сперва приближал чадо к себе, давал много поручений, советовался с ним: "А как ты думаешь, как лучше сделать то-то?" или "Как ты думаешь, как лучше поздравить того-то?" и пр. И чадо пребывало в радости и утешении.

И вдруг через некоторое время эти же поручения отдает другому, а ей говорит: "Поезжай к сестре, она так страждет". Или вообще ничего не говорит. Тут чадо и начинало выявлять свою немирность. Начиналась очень болезненная внутренняя борьба.

Своих келейников Батюшка тоже смирял. Если заметит, что у них начинает появляться небрежность или неточность в хозяйственных делах, применял меры — келейников отсылал куда-нибудь, а в это время вызывал других и давал послушание — готовить, убираться, хозяйничать...

Келейники приходят, а у Батюшки новые помощники. Батюшка начинает говорить: "Вот, мне нечего было есть — вызвал, чтобы они что-то сделали, вам ведь все некогда!"

После этого келейники сразу подтягиваются, появляются прежняя ревность и точность во всех послушаниях.

Однажды он сказал: "Мне очень интересно со стороны за вами наблюдать, как вы иногда "грызетесь" между собой. Я смеюсь и удивляюсь".

Некоторые изнемогали от того, что Батюшка бывал так строг. Одна его духовная дочь говорит: "Батюшка, Вы бьете и бьете, и так больно. Хоть бы раз похвалили для поднятия духа". Батюшка ответил: "Хвалят только умалишенных и больных!" Унывающим он говорил: "Всякое уныние под левую пятку, пусть бес унывает, он в преисподней", и еще: "Нам унывать постыдство! Мы столько знаем, мы так богаты!"

Батюшка учил на работе быть примерными, чуткими, любящими, исполнительными. Одну девушку стали притеснять, давать слишком много работы, даже то, что в ее обязанности не входило. Она стала Батюшке жаловаться, спрашивала, что ей делать. Батюшка ответил: "Делай все, что просят, не отказывай никому ни в чем, не замечай их зло, насмешки. Это Тебе гимнастика на кротость".

Батюшка смирял и так: одной из своих духовных чад поручал отдавать золотить и делать ценные вещи. Однажды вызывает ее и говорит: "Ты познакомь со своим мастером Таню. Только она исключительно выполнит все мои поручения. Ведь какая она замечательная, просто поразительно". У Батюшки был обычай при ком-то обязательно хвалить другого, чтобы данный человек не мнил о себе нечто.

Некоторых Батюшка специально не вызывал на исповедь. Или лишал каких-то утешений, например, не приглашал к праздничному столу. А если у кого-то по отношению к Батюшке появлялось душевное состояние, то, чтобы это не вошло в привычку, Батюшка писал своему духовному чаду:

"Любить и почитать своего Авву-старца можно только не по-человечески, а только духовно — как учителя духовной жизни, делая ему все доброе, любящее, высоко-духовное, как самому Христу".

Батюшка особенно строго наказывал нелюбовь к людям. К чадам, черствым сердцем, писал:

"Люби людей, какие они есть. Презирай себя, что Ты себя больше людей любишь. Почему Тебе днем не отдать себя людям, а в Храме и ночью — себе? Ты так подумала? Ты так делала? Покамест Ты себя отдаешь, да еще в Храме, — себе и ночью — себе, Бог Тебя не посетит. Дух Святой не придет и не вселится в Тебя. Но поможет Тебе. Подумай здесь глубоко. А покаяние Господь всегда принимает. Успокойся. Живи просто. Не мудри!"

Некоторые чада были уже в годах и Батюшка поселял их к молодым, чтобы им помогали в хозяйстве. Но они трудно переносили их веселость, резвость, искушались этим и жаловались Батюшке. Батюшка им отвечал:

"Чадце мое родное! Ты не была молодая? Ты не резвилась? Ты от избытка чистого сердца не пела, не щебетала, не смеялась, не говорила недело? Вспомни себя, свою молодость!

Мои девушки чистые Христовы дети, от избытка любви ко Христу, от чистоты, от чистой совести поют, смеются, болтают, и болтают не злое, а святое или невинное, чистое.

А если и унывают, то от зависти демонов.

Девушки мои — ангелочки — барашечки. Тебя не умеют обидеть".

А если чадо начинала увлекаться непомерно своим внешним обликом, одевалась во все черное, забывая о внутреннем мире, и часто немирствовала, Батюшка отрезвлял так: "Ты записалась в гордячки, или в монашки, одев черное на себя, или это тщеславие, любование себя, гордость бесовская? Ты приносишь только грех и искушение этим людям.

Монахи, истинныя, сейчас носят красное, синее, зеленое, цветное, но превзошли и превосходят своими молитвами и смирением монастырских. Знай это.

Одень цветное, и будь мирной, тихой, ликующей.

Ты знаешь, что страсти духовные лечатся так же насилием, как болезни телесные — прижиганием, операцией, горькими лекарствами".

Это был частный случай. Обычно же Батюшка советовал одеваться строго, по-церковному, в коричневое, темно-синее, темно-зеленое, вишневое, серое, черное. Он говорил: "Военного как можно определить? По мундиру. Так и вас — по одежде — что вы из стада Христова.

Когда у кого-то из Батюшкиных чад напряженность духовной жизни падала и они начинали предаваться нерадению, лени, забвению, безразличию, он увещевал их:

"Как нужно беречь каждый день, как нужно выжигать из себя гордыню, как нужно следить за своей ревностью и совестью, как нужно себя прибрать, себя подобрать, чтобы быть готовой для Вечности, знать, что малейшая гордыня — и нас задержат. Какое должно быть тщание и как нельзя отставать! Иначе бесы прибьют. Пример — военнопленные. Когда их гонят — проходят до 100 километров в день, и если кто отстает, его убивают, записывая: "Убит за попытку бежать". Так точно и бесы поступают".

Батюшка учил, как скрывать свое "тайное":

"Со всеми есть — и в то же время быть голодной. Пить вино — и в то же время не пить (только пригубить). Спать не больше шести часов. Любить всех. (Страдать со страждущими, веселиться с веселящимися). Во всем помогать: в стирке, в покупке, уборке. Молиться ночью, умолять и плакать ради любви о тех, кого любишь. Во всем себе отказывать, делать все себе наперекор (хочу масла — не возьму, хочу яблоко — возьму картофель), не давать покоя телу, ни во сне, ни в еде, работой нудить.

Любить всех. Радуйся за тех, кто у меня бывает, вместе с ними радуйся!"

Тем, кто увлекался познанием, многознанием, пренебрегая молитвой и чисткой совести, Батюшка объяснял:

"Ум, мозг сгинет после смерти, а сердце соделывает Царство Небесное, поэтому надо пещись об очищении сердца. Ведь не мозг воспринимает благодать Святаго Духа сердце!"

Некоторые обижались, когда Батюшка давал эпитимию.

"Эпитимия — первая стадия смирения. Эпитимия сама будет просить за наглость и гордыню". Некоторые чада сетовали на Батюшку, говоря ему: "Вот Вы с ней занимались пять часов, а приехал человек из Волгограда, отправили обратно, как же это понимать?" Он ответил: "Этот человек, как губка, впитывает все, что я говорю, а той мне и пяти минут потратить жалко, она во мне не нуждается, без меня спасается. А принять ради тщеславия? Лучше пусть едет домой..."

Во время этих тяжелых браней чада смирялись до земли. У них даже изменялся внешний вид, делались унылыми, несмелыми. Одна женщина долго не могла умиротвориться, как Батюшка не увещевал ее, брань против старца не прекращалась. Наконец Батюшка, предупредил: "Смотри, чадо, если упадешь с такой большой крыши, можешь разбиться и никогда не встать".

Строптивых он предупреждал: "Я прощу, да ведь Бог не простит за сан священства! Поэтому я предупреждаю, перестань капризничать". Но некоторые капризы не оставляли, полагая, что если ты чадо Батюшкино, Батюшка все вымолит "Ему все возможно". И вот одна женщина серьезно заболела и очень просила Батюшку, чтобы он ее исцелил. Но Батюшка предал ее на волю Божию, так как ее болезнь связана была со страстью гордыни. От обиды на Батюшку она увлеклась врачами, хотя Батюшка и говорил ей, что в данном случае ни один врач не поможет, только покаяние.

Она всегда чтила Святого Николая, ежедневно читала ему акафист, который знала наизусть. А потом перестала. И вот Святитель Николай явился ей в иконе. И написал ей письмо по поводу болезни ее и Святого Николая:

"По сну, повторяю, Святитель Николай Чудотворец:

1. Тебя не упускает из поля своего зрения.

2. Напоминает Тебе о обычае Твоего сердца: читать ему ежедневно акафист умоляюще.

3. По мере Твоей веры и усердия к Нему будет здравие Тебе.

4. Так как болезнь Твоя связана со страстью гордыни Твоей (т.е. самоцена, самоуверенности, себялюбия и бесстрашия за себя пред Богом) , напоминает Тебе о смирении, покорности, что только по Промыслу Божию и каменно-твердому упованию Небо исцелит Тебя. Это зависит от Тебя (от веры, упования, смирения сердца и осознания, и покаяния с раскаянием в содеянном прошлом).

...но чрез покаяние (прикрыто) может наступить полное исцеление.

Таким образом, все решит вера, смирение и раскаяние с надоеданием Небу".

Батюшка каждому давал свободное развитие. Он ломал все барьеры ограниченности, косности, сухости и вводил во всю ширь Православия, и по мере способности восприятия даров вводил в Небесную Церковь.

В общении с Батюшкой пропадала всякая скованность. Люди около него делались совершенно новыми, нестандартными с широким кругозором.

По мер созревания в человеке желания быть "вящим к Богу" Батюшка давал и' ночные бдения, и другие более трудные подвиги. Вот как это происходило.

Одна из духовных чад его была очень сентиментальной. Особым путем Бог привел ее к Батюшке, после своего обращения она оставила мир и стала ревностным Батюшкиным чадом.

Она была совсем молоденькой. С первых дней общения с Батюшкой старательно писала ему каждый день хотя бы по нескольку строк, такая была у нее жажда общения. Каждый свой шаг, поступок, мысль, пожелание записывала. В своих письмах как малое дитя, раскрывала себя, ее сердце льнуло к старцу. Каждое предложение она начинала обращением к нему, "Авва мой! Как мне быть с сестрой?", "Авва мой! Каждый ли день ходить мне в храм?.." Батюшке очень нравились ее непосредственность, детская вера, доверчивость. Он, видя ее особое стремление и жажду любомудрия и Богопознания, часто напоминал ей:

"Какое подлинное счастье — знать Христа! Как можно больше пиши о своей внутренней, незримой жизни. Мне кажется, что мы ежедневно беседуем с Тобой".

Она даже о малейших сомнениях спрашивала: может быть, это у нее чувственное состояние к нему?

— Это не чувственность. Это есть состояние душ. Это только можно духовно чувствовать. Поразительно близкие, что-то родное.

Она и этим ответом до конца не удовлетворилась и в дальнейшем спрашивала, как духовно надо любить Батюшку.

— Меня уважать — есть понимать предлагаемый мною путь спасения и борьбы делания. Благоговейное младенческое доверие и послушание духовнику есть любовь.

Однажды, читая письмо, она не вполне поняла его содержание и пишет Батюшке:

— Не смогла уловить суть от Вас.

— Сразу не все дается, терпение надо. Я написал, что иногда вырывается чувственная молитва, так бывает у новоначальных.

— Разве Господь отвергает мою молитву?

— Если она чувственная, мечтательная, отвергает.

— Всегда у меня проявляется чувственная молитва?

— Чувственная проявляется, но не всегда. Только не надо образно представлять во время молитвы.

— А как надо молиться?

— Нужно всегда молиться умом и сердцем. Что такое молитва? Например, Иисусова? Мы произносим: Господи /Иисусе /Христе/ Сыне Божий/ помилуй мя/ — да? А как мы произносим? Надо произносить так, чтобы каждое слово фиксировать в сердце и уме. Иисусова внимательная, если она без экстазов и чувств, то сама научит. Только покаянно, только плакать, только настойчиво, помози, услыши нас, немощных, грешных, но Твоих рабов.

— Можно один раз в месяц заменить правило другим, чтобы не чувствовать казенность?

— Всегда можно, или узелками, или Евангелием. Богу нужно сердце, а от сердца вопль, а не казенно - акафисты, каноны, узелки. Ведь без воздуха как человек может жить? А сердце дышит беседой с Богом только. Святые молились, как жвачку жевали, несколько раз повторяли слова от сладости. Поэтому один акафист можно читать несколько часов. Я сегодня слушал молитвы ко Святому Причащению, стоял бы и слушал, и слушал без конца, и повторял бы без конца одни и те же слова сладкие. 50 лет монах, и каждая литургия озаряла меня новым и давала что-то новое, неповторимое!

О силе молитвы

— ...Лежал в мраморном сундуке и ждал смерти, кричал "помилуй, я не готов!" Великая вера. Господь сохранил, только моей неготовностью. Тонул в 45 году в канале, тоже спас Господь от смерти. Вот сила молитвы с верою".

Однажды в доме у этой девушки произошла неприятность — сестра отдала гостям без спросу ее вещь. Расставание получилось нехорошим.

— Да, да! Враг отомстил, посмеялся — эта история в канун Праздника и Св. Причащения. Поверь мне, что все это устраивают бесы, а мы забываем, так как законы совести не блюдем.

— Не могу причаститься из-за ссор. Что делать?

— Бесы будут стараться. Помни это. Надо постараться причаститься несколько раз. Моя седмица будет.

Каждый из нас, причащаясь Тела Господня, является Телом Христовым и здесь, на земле, и в Вечной Вечности, является залогом Вечной Вечности, что мы — Тело Христово и тем будем после смерти. Мы с тобой возьмем именно эту крупицу Тела Господня, которым причащаемся на земле...

Со временем у нее появилась большая ревность к духовному деланию. Она даже не давала себе отдыха после Св. Причащения, вся была в трудах. Батюшка после долгих служб и молитвенных трудов давал всем отдых. Она на это ему говорила: "Вот в Глинской пустыни не отдыхали, а были всегда в бдении". Батюшка ей ответил:

— То, что в Глинской делалось, мне неизвестно, знаю, что положено после трудов говения отдохнуть.

Она очень переживала, что в День Ангела Батюшки не смогла сделать ему подарок, и здесь он ее успокоил:

— Это меня утешает, так как трудно переношу подарки, чувствую просто несчастным себя, и люблю безумно быть в тени, но так много дарили и дарят, что угнетаюсь.

Видя ее усиленное стремление к молитве, ей много молиться не давал, чтобы погасить в ней самохотение и приучить к послушанию.

— Дам Тебе благословение ложиться спать с 10 часов до 12 часов ночи. Заведи будильник, и с 12 часов до 1 часа ночи — один час молитвы. Хватит Тебе и часа".

Но вместе с тем Батюшка строго следил, как она читает правило. Однажды она пожаловалась, что быстро прочитала утренние молитвы.

— На исповедь — за нерадение и неблагоговеинство". Однажды она спросила его:

— После полуночи поела, как быть?

— Отлично. Можно. Можно даже хлеб. Греха нет. Когда причащаешься — только тогда нельзя.

— Жаловалась сердцем Преподобному. Почувствовала его покровительство.

— Конечно. Ведь твердо верим в его покров. Да. Безусловно, да!

Прошло некоторое время, она уже привыкла к такому режиму молитвы. Батюшка вдруг снимает это послушание и дает ночное правило: с 9 часов вечера до 12 часов ночи спать, с 12 часов до 4-х часов утра молиться. С 4-х до 7 часов утра спать.

"Те, кто живут с Тобой, удивлены моему решению и согласились на Твой новый режим. В субботу, воскресенье — по-старому. Почин замечательный. Их это не касается. Решаю и решил, Твой новый режим — и для них школа. Эта школа им (любы и себе укор) и Тебе. Двумя свойствами сердца. Любы к Богу. Любы ко всем людям, смиряться сердцем (и, следовательно, умом). Имея живой образ и сознания Вездеприсутствия Божия".

Однажды она пожаловалась Батюшке:

"У меня помыслы осуждения на Вас, что редко стали принимать, не как всех".

Батюшка очень резко на это ответил:

"Ты дурочка и дура своей гордостью, самолюбием, глупой самоуверенностью, несмирением.

Каждому — в свое время и в меру возраста духовного. Тут бес насел на Твои плечи и диктует Тебе бунт на Твоего Авву.

Твоим гордым умом под дудочку демона трудно разуметь. Смири себя. А смирение входит в сердце только бесконечным терпением и исканием поругания".

Так постепенно Батюшка приучал ее к суровому, строгому режиму, без каких-либо послаблений.

Но если к Батюшке приходили люди уже в возрасте, то привыкнуть к Батюшкиному режиму им было очень трудно.

Однажды в духовные чада к Батюшке пришла одна московская монахиня. В первое время она часто исповедовалась, беседовала с Батюшкой, была очень радостной, веселой. Но через год она сникла. Когда Батюшка взялся по-настоящему воспитывать ее, требовать от нее, она сказала: "Отпустите меня, мне трудно, мне просто непосильно такое строгое воспитание". Батюшка отпустил ее.

Батюшка совершенно незаметно учил постоянному трезвению и трудолюбию, чтобы каждая минута жизни несла Богу добродетель. Кто больше имел прилежания к молитве, тому больше разъяснял, учил, приучал к молитве. Кто больше имел прилежания к труду (что-то сделать, кому-то помочь, за кем-то ухаживать) — особенно развивал в нем эти качества.

За время жизни в Москве Батюшка несколько раз расселял своих чад — одних соединял, других разъединял, чтобы они духовно воспитывались в самом разнообразном общежитии, чтобы имели больше возможностей очищаться, живя с разными по характеру людьми.

Более сильных поселял со слабыми, чтобы те, видя житие ревностных, подтягивались, настраивались и брали пример во всем — и в воздержании, и в подвигах молитвы, и в подвигах труда, и в смирении, и в послушании.

Никто никого не обличал, не учил, никто не превозносился. Всегда был один ответ — надо спросить у Батюшки, как Батюшка благословит.

Батюшка всегда был недоволен житием своих питомцев, от которых ожидал более высокой жизни. И во время исповеди жаловался иной раз: "Как до вас туго доходит, или я такой сумасшедший, или вы такие толстокожие! Как вы мало в себя впитываете! До какой тонкости мы здесь все разбираем, все по полочкам раскладываем, а ушли — и опять ветер в голове. Как все это несерьезно. Помните, я не вечный. Кто вам еще так будет объяснять? Кто вам столько сердца отдаст? Пользуйтесь этим даром, пока я жив".

Если Батюшка замечал малейшее падение ревности к молитве, записи совести, к регулярной переписке с ним, посещению храма и чтению духовных книг с выписками, он находил новые возможности, чтобы возродить и поднять их ревность. Он начинал "шевелить" всех, как только мог:

Одного он просил послать телеграммы;

другому давал поручение что-то приобрести для него;

третью вызывал убрать его келию;

четвертому поручал приобрести иконочку;

некоторых посылал посетить близких ему людей;

кому-то давал что-нибудь штопать, чинить, шить.

Одним давал задание переплести книги или обновить обложку Св. Евангелия, или что-то позолотить.

Другие приносили воду из источника для приготовления пищи.

Кому-то поручал сделать разные покупки к столу, когда собирались гости. Особо унывающих вызывал, чтобы с ними посетить больного, пособоровать, причастить.

А совсем унывающих просил мыть ему голову — у него были очень длинные волосы.

Батюшка умел подхлестывать ревность не только унывающих, но и самых ревностных. У них основная молитва была Иисусова, Всемилостивая.

Этим ревностным он благословлял особо чтить пятницу.

А как они чтили? Постом, молитвой. В течение дня ничего не ели, даже не принимали воду. После 12 часов ночи несли молитвенный подвиг. Подкреплялись ночью стаканом чая с булкой. После молитвы завтракали. Днем работали — как все.

Батюшка строго следил за их духовным ростом, за их молитвой, за их здоровьем. Такой трудный подвиг требовал здоровья. Если у кого-то начиналось недомогание, Батюшка снимал этот подвиг, чтобы не повредить здоровью, чтобы чада духовные несли свой подвиг не в тяжести телесного бессилия, а в духовной радости.

Батюшка их чаще других исповедовал, следил за их духовным состоянием, чтобы не вкрадывалось в них тонкое тайное тщеславие, а напротив, чтобы строгая жизнь приводила к еще большему смирению.

Однажды случилось так, что в один день собрались все, кто соблюдал пятницу. Батюшка, заметив это, сказал:

"Как замечательно. Сегодня у меня были в гостях все подвизающиеся одним подвигом. Господь показал, что они несут подвиг равный, собрав их в один день.

Число Батюшкиных чад с каждым годом увеличивалось. В основном это была молодежь. "Молодежь — это воск, из которого можно лепить любую фигуру".

С самого начала своего воспитания Батюшка стремился открыть им, что Бог есть Любовь. Батюшка около года с человеком возился, не трогая его, не обличая, не наказывая, а только с любовью поучая. Только иногда он каким-то намеком, очень осторожно, о чем-то спросит, помогая разобраться в себе. Новеньких Батюшка часто исповедовал, часто писал им.

У одной девушки была страсть к одному греху, и только спустя три года она исповедовала этот грех Батюшке:

— Вот, давно у меня эта страсть, а я только сейчас заметила это за собой и вам исповедую.

А Батюшка ответил:

— А я три года ждал, когда же ты мне это скажешь.

— Почему же Вы молчали и не подсказали мне?

— Ценно то, когда ты сама скажешь, а не я тебе скажу.

Одну такую новенькую Батюшка поселил со своими чадами, чтобы она, приглядываясь к ним, набиралась бы духовного опыта. В первое время он давал ей большую свободу — что бы она ни просила, все ей разрешил:

— Можно купить вкусное?

— Купи.

— Можно иногда полежать?

— Лежи.

— Можно в гости сходить к другим сестрам?

— Сходи.

Все вместе приходили с работы, вместе готовили к столу. А эта новенькая, пока готовится обед, то кусок хлеба возьмет, то что-нибудь еще. Сестры стали возмущаться: "Что же ты хватаешь раньше времени, нужно ждать обеда". А она им отвечает: "У меня нет терпения ждать, вот и хватаю, и мне Батюшка благословил. На исповеди я ему говорила, что у меня нет терпения дожидаться обеда, беру то одно, то другое. А он мне ответил: "Берешь — бери, ничего здесь страшного нет".

А они: "А-а, Батюшка благословил, тогда и мы так будем делать". А когда пошли на исповедь, то Батюшка им за это эпитимию дал — что слабого человека соблазняют своим поведением и укрепляют его страсти.

Прошло некоторое время, и эта новенькая возгорелась такой ревностью к Богу, что сама стала выпрашивать у Батюшки нести такие же подвиги, которые несли ее духовные сестры. Вот так Батюшка со снисхождением к ней в очень короткий срок укротил ее строптивый характер, и она очень много плакала о своих прежних грехах и вскоре стала по духовной жизни наравне со строгими духовными чадами.

Одна женщина как-то сказала Батюшке "Я раньше ходила в церковь, каялась, слушала Богослужение, читала домашние молитвы, но ничего не понимала, не понимала смысла слов, а после Вашей исповеди у меня открылось осмысленное понимание слов молитвы и богослужения. Я с интересом и трепетом стала слушать Богослужение, по-иному стала читать молитвы. Я стала понимать смысл "молитвы".

Батюшка ответил: "Ум открылся у Тебя через таинство Покаяния. Это было таинство Покаяния, человек-священник тут ни при чем".

Она, не удовлетворенная ответом, опять спрашивает Батюшку: "А как же я до Вас исповедовалась и ничего подобного не получала?" — "Потому что ты не умела правильно каяться. Именно это. Мы получаем дары Святого Духа через Святые Таинства. Почему таинство Священства — это одно из больших таинств? Он передает эти дары Святого Духа вам. Освящение, просвещение, озарение. Вот почему вне благодати, вне Церкви нет даров Святого Духа. Вот в Англиканской Церкви, в Лютеранской и Католической Церкви — у них даров Святого Духа нет. У них нет этого освящения, озарения, просвещения, не только чудес явных. Чудес нет. Они не лечат, не имеют исцеления. У них не бывает такого случая — загнать беса в стакан с чаем. Нет таких вещей. А он пищит, орет, пищит — и сдох! После него надо кропить Иорданской водой, чтобы избавиться от этой вони".

Как же Батюшка исповедовал людей? Он стоял молитвенно и был весь в слушании кающегося. От него не укрывался даже малейший вздох. Весь был на страже кающегося. Он слышал кающегося духом своим — как он каялся: с ненавистью ко греху или просто перечислял грехи.

Когда человек сокрушался о грехах, Батюшка молитвенно помогал ему каяться. Он разъяснял, по какой причине произошел грех и степень этого греховного преступления пред Богом, разъяснял, как исцелиться от этого греха, как избегать его, приводил много примеров. И у кающегося появлялось чувство неприязни ко греху, невольно текли слезы. И только после этого Батюшка переходил к разбору следующего греха: "Дальше, какой грех у тебя?"

В таком порядке проходила вся исповедь. Батюшка четыре греха мог исповедовать два часа.

Если кающийся заканчивал исповедание грехов, Батюшка мог подсказать грехи, которые остались в забвении: "А что же ты ничего не говоришь про этот грех?" или "Вот этот грех твой по какой причине произошел?" или подсказывал в виде вопроса: "Ты ничего не имеешь против такого-то человека? Почему он унывает? По какой причине он обижен?"

Через некоторое время Батюшка опять намеком спрашивал: "Как твои отношения с тем-то? Ты все до дна простила? Или есть еще какая-нибудь царапина в твоем сердце?"

В конце исповеди Батюшка многих спрашивал: "Что бы могло Тебя задержать на мытарствах в случае внезапной смерти? Что бы Тебе помешало пройти мытарства?"

И только после этого разрешал грехи.

Наступала легкость. Вся тяжесть уходила. Кающийся стоял успокоенный, умиротворенный и внимал, что же еще скажет Батюшка, а Батюшка говорил много и после исповеди:

"Пора кончать с завистью. Читай, делай выписки о зависти. Мы будем браниться, ругаться на Страшном Суде.

Нам будет тяжело спасаться, если мы не будем принуждать себя здесь к молитве и не выполнять того, что говорит духовник.

Вины пред людьми — когда мы чем-то соблазнили человека, потому что мы должны строго за собой следить, особенно при людях.

Будут говорить: она духовная чадо о. Сампсона, она молится, она не ложится без молитвы!

Надо жить и делать так, чтобы людей разжигать к молитве. Не надо бояться, что люди будут говорить, что мы молимся.

Надо знать Иисусову не только как "Господи, помилуй", то есть кричать о помиловании, а во всех формах.

Если мы постимся, то ради любви Христа. Это не как подвиг, а как должное.

Как же не поститься в день распятия Господа?!

Как же не молиться — нашему Создателю?!

И от таких помыслов все наши действия войдут в привычку, как мы каждый день умываемся, т.е. как необходимость.

Если начнут нападать на нас помыслы тщеславия — то бранить себя пред Святыми иконами: "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, виждь, какой я окаянный и зловонный, пощади меня; виждь, какой я пепел и земля, я — ничто, а считаю себя за нечто", — то есть ругать себя и бранить.

Надо спрятать язык и бояться что-то сказать о ком-то плохое, даже хорошее. Надо возненавидеть грех, как зловоние, и бояться сделать грех, чтобы не быть Отверженным, чтобы не услышать гласа: "Не вем тебя, уходи, не подходи!"

Надо особо любить людей, делать им только хорошее, забывая себя, и все хорошее чтобы в нас вросло, чтобы выпирало из нас, делать только добро, только любовь.

Как наше естество спит, ест, отдыхает и без этого не может существовать, так и мы должны врастить в себя природу любви, как бы в нас вкоренившуюся, как наше естество, наша природа. Если мы сделаем человеку на булавочную головку и напомним, то мы очень далеки от христианства, мы еще не вступили в пределы христианства.

Надо из этой тины страстей нам выходить, чтобы не мешать врастать в нас христианским добродетелям, потому что без этих добродетелей навряд ли нам спастись — можем оказаться в числе отверженных.

Молиться только от духа сокрушенна и смиренна. Мерзость пред Богом молиться с восторгом! Только от сознания греховности, что мы как "отверженные", умолять, как самые последние, в надежде на маленькую ниточку — на услышание. И только в тех случаях, когда мы особо будем любить людей, — и в первую очередь — людям, а потом себе. И всегда думать о себе как об отверженном.

Итак, начнем с языка. Закроем язык на замок, немного себя приучим к молчанию, и это только будет начаток нашего христианства, а о совершенстве нам и думать нечего, лишь бы не быть в числе отверженных.

Пойдем дальше. Надо научиться радоваться о людях так, чтобы в ладоши хлопать и кричать "Ура!!!" И печалиться и плакать о несчастии людей более, чем за себя. И просить у Господа такую любовь к людям.

Надо молиться по-детски, верить по-детски, обращаться к Богу всегда по-детски. Ведь дите спрашивает у отца так, что он верит, что отец даст то, что он просит. Он иначе и не мыслит, иначе и не думает:

Дай!!!

Дай мне!

Ты должен дать!

И больше ничего!!!

Вот так надо просить у Бога, не сомневаясь ни в чем.

Надо читать утренние и вечерние молитвы по 45 минут, вставляя свои словечки или переставляя слова. И так же канон или акафист — то есть разговаривать с Богом.

Надо научиться быть милостивым, милостыня выше затворничества. Затворники делают все для себя и ради себя. Они не в силах делать добро людям. У них нет такой возможности. А у нас эти возможности есть — людям сострадать, помогать.

Не думай, что ты делаешь добродетель! А думай, что ты должница! И должна много, много делать".

Люди по-всякому высказывались о Батюшкиной исповеди. Одна сказала: "Я вышла от Батюшки. Я не по земле шла, а летела по воздуху".

Другая: "Это океан, где почерпнуть можно все".

Если же человек грехи только перечислил, не было у него болезни о своих грехах, тогда Батюшка начинал объяснять кающемуся скверну греха, что грех есть смерть прежде смерти. И постепенно человек, осознавая свою преступность пред богом, начинал осознавать, как страшен грех вообще, даже самый маленький, и кающийся начинал плакать и сокрушаться о содеянном.

С нечувственными приходилось заниматься особенно долго, чтобы их привести в полную трезвость, а также с теми, кто был еще немирный, когда еще брань его не оставляла, его бороло, и никак не мог по-настоящему исповедоваться. Батюшка говорил им во время исповеди:

"Ведь ты понимаешь? Ведь ты можешь осознать?! Одно сожительство с бесами — ты должна содрогнуться и не должна делать это! А если ты не будешь стараться отстать, оставить свое греховное — и БУДЕТ ЭТО!

Вот ты вышла из тела (так называется коробочка наша) — и кругом бесы, и тебя дразнят, и ты совершенно одна. Хорошо, если рядом твой ангел Хранитель! А если он не окажется около тебя, то что тогда с тобой будет? Бесы тебя заграбастают! И ты пропал!

Одно это тебя должно напугать! Уже не говоря о том, как мы оскорбляем своим поведением Самого Господа нашего Искупителя и Пречистую Его Матерь".

Он так говорил, с таким внушением, с такой материнской любовью, что пот выступал у него на лбу. Он был весь в проповеди.

И когда Батюшка чувствовал, что кающийся понял его, воспринял его усилия, он внутренне радовался. Он просто сиял, его лицо светилось, от его лица невозможно было оторваться, и человек чувствовал с ним особое родство. Батюшка и ты — как одно целое. И невольно человек выкладывал все безо всякого стеснения, какой бы грязный грех ни был. Кающийся слушал Батюшку с открытым сердцем.

Батюшка принимал исповеди и письменно. Те, которые жили далеко от него (и не было возможности часто к нему приезжать), — они присылали письменно свои исповеди, и он разрешал их грехи и давал письменно ответы, и в конце письма писал много наставлений. Каждый грех расшифровывал: от какой страсти он произошел.

Батюшка объяснял: "Перечисляя грех без болезни сердца, а как факт совершенного греха, никакого обновления не получите, надо грех всегда смыть слезами покаяния. А безучастность духовника при исповеди охлаждает ревность кающегося". И продолжал:

"Частое причащение при запущенной нераскаянной совести (покаянием) и формальном, механическом вычитывании молитв, акафистов, причастного правила не дает обновления, а может привести в несознательную тяжесть и в хворость (болезнь) за неблагоговеинство, потерю страха, в непонятную грусть (до уныния)".

И после исповеди кающийся на все смотрел по-новому, обновленным чувством сердца. Люди ощущали близость к Богу, готовы были на любое послушание, им даже смерть была не страшна.

Батюшка после исповеди причащал именинников, или когда благословлял в дальний путь, или просто для утешения.

После Причастия Батюшка сам читал Благодарственные молитвы, по молитвослову, и свою молитву "ТВОИМ ПРЕЧИСТЫМ ТЕЛОМ":

МОЛИТВА ПОСЛЕ СВ. ПРИЧАЩЕНИЯ:

Твоим пречистым Телом, Твоей пречистой кровию, Иисусе, Спасе мой, Ты меня всего обнови: Обнови сердце мое, обнови душу мою, обнови тело мое, обнови ум мой, обнови волю мою, обнови жизнь мою.

Возьми от мене мое тяжкое бремя греховное. Исцели сердце мое. Умертви страсти моя. Научи меня молиться, научи меня каяться. Научи меня плакать, научи меня вопить Тебе. Смири сердце мое, смири ум мой, исцели гордыню мою. А даждь мне ныне положить начало благое. Прими мое покаяние, не остави мене, не отступи от мене. Даждь ми плач за грехи моя, даждь ми исповедовать грехи моя, не остави мене, не отступи от мене за грехи преступныя моя.

Помилуй меня по велицей милости Твоей. Пощади меня. Не отвергай меня.

Даждь ми незлобие, даждь ми кротость, даждь ми целомудрие, даждь ми терпение, даждь ми послушание, даждь ми молчание, даждь ми беспрестанное самоосуждение и внимание над самим собой. Даждь ми пламенную, огненную, каменную, умно-ясную веру. Даждь ми возненавидеть грех, даждь ми оставить грех.

Пригвозди меня страху Твоему, овей меня страхом Твоим, даждь ми любити Тя всем сердцем своим, всею мыслию моею, всем умом моим, всеми жилами моими прилепиться. Тебе, Тебе жити, не себе, не греху. Сотвори со мною Твою милость. Во всем, во всем да будет воля Твоя. Аминь.

Даждь ми уши слышати Тя, даждь ми вкус вкусити Тя, даждь ми нози прийти к Тебе, даждь ми сердце боятися Тя, даждь ми сердце любити Тя. Возьми мое от мене, и даждь ми творити волю Твою. Отыми ветхое и даждь ми новое, отыми сердце каменное и даждь ми сердце пламенное, Тебя любящее, Тебя умоляющее, Тебя плачущее, Тебе кающееся, Тебе воздыхающее, Тебе боящееся, Тебе живущее, ни себе, ни греху. Даждь ми сердце кроткое, смиренное, целомудренное, чистое, терпеливое, боящееся греха, ненавидящее грех. Буди души моей пища и питие, Буди источник жаждущий души моей, Буди свет помраченного грехом ума моего, сердца моего, буди отрада в скорби моей, Буди веселие в печали моей, Буди избавление противу страстей моих, Буди премудрость противу безумия моего, Буди смирение противу гордыни моей, Буди освящение противу нечистоты моей, Буди укрепление противу слабости моей, Буди сила противу немощи моей. Верую, помози моему неверию. Аминь.

Эту молитву старец Сампсон давал читать после Святого Причащения.

Он печалился, когда кто-то жил несобранно и не готовился к регулярной исповеди и Св. Причащению, и говорил:

"Бывает, что убегают от причастия, страшатся. Это от укора совести, от запущенной совести, от греха малодушия! Это очень страшная вещь, когда уже бесы командуют нами и уводят нас от святыни. Это состояние бесовское. Надо страшно бояться. Вот почему мера преуспеяния монашества зависит от частого причащения и исповеди. Один раз в три недели. Хорошо. Один раз в месяц — маловато.

Схимнику — через неделю.

Кричать: анафема греху!

Причащаться самой последней для молитвы и покаяния. Когда видишь Кровь и Тело Господни, как можно много слов говорить? Только одно: "Прости, исцели". И когда коснешься краешка ноготка Господня, как можно много говорить? Только одно слово: "Исцели!" Или: "Обвей мя страхом Твоим". Или: "Даждь ми страх Твой".

После святого Причащения, пока идешь до запивки, читать молитву: "Тело Твое Святое, Господи Иисусе Христе Боже наш, да будет ми в живот вечный, и кровь Твоя Честная — во оставление грехов; буди же мне благодарение сие в радость, здравие и веселие; в страшное и второе Пришествие Твое сподоби мя, грешнаго, стати одесную славы Твоея, молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых". После этой молитвы читать: "Светися, светися..."

После прочтения благодарственных молитв чтецом еще самому прочитать благодарственные молитвы и молитву "Твоим Пречистым Телом" в храме. Выходя из церкви, дорогой читать Иисусову "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, Слава Тебе..." Придя домой, опять прочесть благодарственные молитвы пред Святыми иконами. Если приустал, на некоторое время прилечь на постель, не раздеваясь, поверх одеяла, потом восстав, продолжать читать Иисусову. И после пяти часов немного поесть. Чтобы целый день сохранять чувство благодарения Господу. Бегать всякого греха, суеты, соблазна. Заниматься только духовными делами.

Чтобы блюсти себя от греха — все надо делать пред Лицем Божиим.

Если кто-то что-то спросит, надо ответить с любовью, очень кратко. Идешь по улице, встретится кто-нибудь, тут же спроси себя, а как это будет пред Богом; всегда говорить, всматриваясь в себя, чтобы не было лести, чтобы не было лжи, не было человекоугодничества, была одна голая правда.

Если встанет вопрос и не сможешь ответить, чтобы не солгать и не обмануть, не схитрить, не слукавить говори просто: я не знаю, не могу на это ответить, другого спросите опытного или умного.

Вот тогда на самом деле будет жизнь пред Лицом Божиим, и всегда будет радостно и весело, и эта мирность никогда не покинет.

Никогда не показывать свое настроение. Гордый человек, себялюб, заботится только о себе, не замечает окружающих, любви в нем нет. Тот никогда не будет соделывать свое спасение. Это эгоистическое состояние, то есть языческое.

Нудить себя, всегда быть внешне мирным, чтобы людей не огорчать. Боязнь огорчить человека — это и есть христианство.

А обидеть человека — даже и в мысли не должно быть. Это первейшая забота христианства, мерка христианства".

Службу Батюшка вел очень строго. Его возгласы были — мольба! При нем никто не смел разговаривать в алтаре. Однажды, когда в алтаре разговаривали два монаха, он громогласно их выгнал: "Выйдите вон! Здесь не место болтать!"

Бывали случаи, что некоторых Батюшка причащал под другими именами. Они были в недоумении. А оказалось, что через несколько лет они принимали монашество и дали им те имена, под которыми причащал Батюшка.

Давая крест после Литургии, Батюшка не упускал в себе благодарственные молитвы. У него молитва благодарения была настолько велика и сильна, что даже некоторых собственных чад не замечал и не поздравлял после Причащения.

Многие ревностные чада очень завидовали тем, кто жил около Батюшки, потому, что они ежедневно слушали столько поучений и наставлений: а мы, мол, только от исповеди до исповеди. Батюшка их переубеждал и говорил: "Да, они обогащаются, но не растут. Они не используют то богатство, которое слышат, не применяют и не используют. Мало себя шлифуют исповедями, редко говеют. Они устают от народа, от суеты, от приготовления пищи, от хлопот..." Но одна из чад никак не могла согласиться с Батюшкой.

Чтобы ее убедить, он переселил ее к себе. Жила она радостная и веселая. Много беседовала с Батюшкой на духовные темы. Назначает он ей прийти на исповедь: "Вот сегодня в 5 часов буду Тебя исповедовать".

Она готовится. Но ровно в пять часов приезжают дальние, сразу десять человек. Батюшка занимается с ними. Пришли еще другие — и тех принял. Она так и осталась без исповеди. Она кормит Батюшку ужином. Они беседуют. Все мирно, тихо.

Батюшка опять назначает ей исповедь в пять часов вечера на завтра. Точно так же в это время приезжают издалека восемь человек. Батюшка опять их принимает. Она опять остается ни с чем. Батюшка поздно вечером ее утешает: уж завтра обязательно будет твой день. И в этот день, так же, к пяти часам, даже раньше, приезжают другие, еще только начинающие духовную жизнь. Она опять остается без исповеди. Тут уж она больше не выдерживает и говорит Батюшке: "Отпустите меня, лучше я сниму себе комнату и буду заниматься собой, своей совестью, чтением духовных книг, и буду регулярно приходить к Вам на исповедь". Батюшка удовлетворил ее просьбу.

Иногда Батюшка своим чадам давал и послабление. Собирал их на праздничный стол. Все дружно хлопотали, приготовляясь к чаю: фрукты, конфеты, торты, печенье и т.п. Но прежде, чем сесть за стол, Батюшка совершал молебен, а после молебна пили чай. За столом шла увлекательная беседа. Батюшке задавали вопросы, он отвечал или рассказывал что-нибудь интересное. Было много шуток, застолье проходило радостно и весело. Но вот чаепитие закончилось. Все поют благодарственные молитвы и опять, вторично, праздничные тропари; и всегда, во всех случаях, Батюшка любил слушать пение хвалебной песни Божией Матери: "Тебе, Богородице, хвалим..."

К таким торжественным дням относились двунадесятые Праздники и его личные дни.

Духовные беседы с чадами проводились и во время болезни Батюшки, когда он не мог исповедовать. Соберется человек десять, и Батюшка опять утешает их живым словом.

Батюшка считал, что если потухнет молитва келейная, то духовную жизнь вообще невозможно будет вести такую, какую именно созидал Батюшка. Иначе его метод воспитания духовной жизни, "Сампсоновская школа", школа древнехристианской общины, не смогли бы существовать.

По этой причине Батюшка усилил внимание к молитве. Он многих благословил переменить работу на более легкую, кого-то благословил вместо гражданской работы петь на клиросе, чтобы усилить труды молитвенные, келейные. А от келейной молитвы зависит молитва и в дороге, и на работе, и в храме. Он говорил, что даже во время работы нельзя оставлять молитву. "Появилась свободная минута — обязательно читай Иисусову, Всемилостивую, идешь ли пешком, едешь ли в автобусе, в метро — читай Иисусову и Всемилостивую. Кругом море людей, нельзя даже присесть. Но для тебя народ не существует. Ты в пустыне. Вокруг тебя никого нет. Только Ты и Божия Матерь. Ты и Спаситель. Ты и ангел Хранитель. Ты и Твой Авва. Вокруг пляшут, гармошка играет. А ты молись, так как ты в пустыне, ты не должна слышать ни гармошки, ни пляски, а только молитву".

В Москве Батюшка стал насаждать сердечную молитву. Чтобы молитва — Иисусова, Всемилостивая — сделалась основой и потребностью сердца, вросла в их сердце. На одной фотографии Батюшка написал: "Своему чадцу в часы обучения молитве Иисусовой. Иисусова как плач и стенание и исповедание Распятого нас ради. Люби узелки, они у нас все".

Другому чаду написал так:

"Дорогому безмерно моему духовному чаду... постриженнице и упорной ученице о Господе Спасе нашем. В день Твоего личного дня!

Да будет Иисусова молитва и молитва "Достойно" в Тебе и у Тебя не только Твоим зеркалом сердца, совести и любви к людям, но и показателем степени Твоего покаяния, оплакивания своих грехов и бессилия (без благодати и помощи Божией) и Твоего упорства и настойчивости выжигать из себя все проявления гордыни, самолюбия, обидчивости, настойчивости, человеческого упорства, любопытства житейского, себяжаления пред собой и жалости.

...Делай все очень и очень многое только от любви к людям, чтобы их радовать.

Твой Авва. 1975 г."

Батюшка вводил иногда на Великий Пост узелковое правило "Пятисотница". Никаких канонов, а только Иисусову и Всемилостивую. Батюшка разъяснял, как надо начинать свой день: "Утром, вскакивая с койки, мы тут же начинаем читать тропари:

1.  "Восставше от сна, припадаем Ти, Блаже, и ангельскую песнь вопием Ти, Сильне..."

Пока мы одеваемся, мы эти тропари уже читаем. Дальше, идем мыться:

2. "Боже, очисти мя грешного, яко николиже благое сотворил пред Тобою..." А когда мы уже кончаем свой туалет, мы уже начинаем:

"Во им Отца и Сына и Святого Духа" "Царю Небесный" (3—4 раза) "Пресвятая Троице, помилуй нас" (3—4) "Святый Боже" (3—4 раза)

Пока мы внутренне не соберемся для разговора с Богом. И вот уже всю свою собранность мы приводим к молитве:

"К Тебе, Владыко, Человеколюбче..." и т.д.

И это есть потребность сердца. А без этой потребности жить скучно. Это и есть — святиться. Она входит в нас, т.е. Закон Божий, Заповеди Блаженства.

Батюшка разъяснял:

"Надо молиться так, чтобы не привыкнуть к молитве, чтобы всегда был живой разговор с Богом.

Чувствуешь, что уже устал мозг, надо переходить к другой молитве, чтобы не было напряжения, которое дает усталость. Надо уметь отдыхать в молитве. "Лучшее проявление радости — только молитвенное, христианское, с обязательным соблюдением правила Св. отцов угодников".

Некоторые жаловались, что у них не получается беседы с Богом, а только чтение молитвы. Батюшка отвечал:

"Почему наша молитва бывает чтением или вычитыванием — потому что совесть наша бывает помрачена чем-нибудь:

1) или неизвинением и неоправданием кого-то,

2) или каким-то грехом, которым мы связаны, и он опять повторился, мы от него отстать не хотим.

Поэтому наша молитва бывает вычитывание, а не молитва.

Укоризны совести не от чистого сердца.

Значит, надо сесть за стол и вспомнить: что же такое было?!

Что же я сказал плохое вчера, днем или вечером.

Или что подумал плохое, или что мне хочется плохое, что меня лишает способности и права молиться.

Не забудете, да?

Способность и право молиться, да?

Бывает так, что мы способны, но не имеем права.

Мы кого-то не хотели простить и не можем простить, и не пытаемся простить. Мы ведь злопамятны, да? — В это время нельзя молиться!

Что надо сделать в этом случае? Надо сесть и писать свою совесть. Записать на исповедь. Тем, что ты написала это на записке духовнику, ты пишешь Богу. Ты уже начинаешь иметь право молиться. Это таинство начинает совершаться.

Во-вторых, ты фиксируешь свое раскаяние, свое самоосуждение, свое намерение принести Богу покаяние, да? Свое намерение обесславить себя пред человеком и получить прощение, да?"

Батюшка большого правила не давал. Он объяснял, что только духовно безграмотные люди могут давать большое правило.

Основой молитвы Батюшка считал внимание и объяснял, как надо читать свое келейное правило, чтобы оно было молитвой:

"Помилуй мя, Боже" — 12 минут — жвачку жевать — это молитва.

На сон грядущим — читать 45 минут — это молитва.

Утренние — читать 45 минут — это молитва.

Акафист Спасу — 50 минут — разжевывая каждое слово — это молитва.

Сердце чтобы плакало — это молитва.

Три платка надо смочить во время литургии — это будет молитва.

Но при условии:

1. Считать себя самым последним;

2. Всех считать выше себя;

3. Никого не осуждать.

И недопустимо пропускать службы, особенно в праздничные дни. Ни одним хлебом человек должен питаться, а словом Божиим".

Батюшка учил молитве только умной, православной, без участия чувств: "Молитва есть слияние сердца с Богом через ум, т.е. молиться сердцем через ум, когда человек молится сердцем при участии ума, он пропускает сердечные переживания через сознание. Молитва есть зеркало, есть огонь, есть озарение, есть термометр его духовной жизни".

Батюшка говорил, что очень многие путают смирение с самогрызением и что самогрызение ничего общего с духом смирения и сокрушения не имеет. "Самогрызение — это покаяние бесовское, от своего гордого "я". Человек упрекает себя — зачем, почему пошел, тогда бы не встретил там искушения. Никого не винить, ни демона, ни человека, и не корить себя. Нам дано только право через способность протестовать и оберегать себя от греха, не поддаваться искушению при помощи Божией, оберегая себя молитвенным строем, через смирение."

Молитва в храме

"Молитва в храме в прямой зависимости от домашней молитвы: домашняя молитва является основой молитвы в храме. Если будет налажена домашняя молитва — значит обязательно будет налажена и молитва в храме. Самое лучшее время для молитвы — это ночь.

Ночью акафисты не читаются. Ночью читают "Достойно есть", "Всемилостивую", "Иисусову" на все лады. Освещать Голгофу или икону лампадами и молиться по четкам.

Второе: нужно устранить многопопечительность в дни прихождения в храм Божий: "Это обычная уловка бесов, наше праздное отношение к самому себе. И мы сами себя лишаем сладости Богопредстояния за Богослужением и виноваты только мы сами. Мы себя не настраиваем, не бережем.

Идя в церковь, мы должны быть уже настроены молитвенно, и с этим настроением должны входить в храм. Переходя порог храма, непременно заниматься Иисусовой. И под состояние надоедливого надоедания Иисусовой включиться в участие чтения и пения Богослужения.

Ни в коем случае не читать механически Иисусову молитву — читать тем же плачем, не беспокоясь, что ты не слышишь песнопений и чтений Богослужения. Оно непременно будет. Будет только двоякая работа: уши будут слышать пение и чтение (и часть мозга), а сердце будет плакать, вопить Иисусовой. Это будет сливаться вместе, потому что немыслимо монаху оставлять Иисусову за Богослужением. Она остается только на Евхаристии.

"Объедается" молитвой только тот, кто вопиял без покаяния, механически. А если он вопил плача, он никогда не объедается.

Что читать на Литургии?

На антифонах ("Благослови" и "Хвали") — участие наше Иисусовой.

"Единородный Сыне" — Гимн Божества и Православия и исповедания:

— читается молитва преп. Иоанникия Великого "Упование мое Отец, прибежище мое Сын, Покров мой Дух Святый, Троице Святая, слава Тебе" (3 — 4 раза).

Блаженства:

"Нищие духом" —

молимся: "Смири сердце мое, смири ум мой, даждь ми смирение, сердцу моему".

"Кротции" —

даждь ми кротость, вложи, всели во мне кротость Твою.

"Милостивии" —

даждь ми никого никогда не осуждать и никогда ни о ком ничего не говорить, не рассказывать, всех извинять, всех любить. "Чистии сердцем —

даждь ми целомудрие, даждь ми страх Твой, вложи в меня страх Твой, даждь ми кротость Твою. "Алчущий и жаждущий правды" — даждь мне любити всем сердцем моим, всем умом моим, всем сознанием моим, всеми жилами моими, всем существом моим, только Тебе жить, ни себе, ни греху. "Миротворцы" —

даждь мне терпение. Даждь мне всех окружающих меня любить больше, чем самого себя. "Есте егда поносят" —

даждь мне терпение. Вложи в меня Твое терпение. "Радуйтеся и веселитися" —

Спаси мя, Спасе мой, спаси мя, Боже мой, спаси мя погибающую, безумную грехами моими, житием моим. На чтении Апостола и св. Евангелия — Иисусову, и слушать. На ектиниях за здравие и заупокойных — своих поминать очень благоговейно. Если участия нашего нет, то Иисусова. "Херувимская" — только псалом 50, медленно, умоляюще. КАНОН ЕВХАРИСТИИ.

"Достойно и праведно" (начало), молитву "Пресвятая Троице..." 3—4 раза медленно, умоляюще. "Победную Песнь" —

Трисвятое — 3—4 раза медленно, умоляюще. "Примите, ядите" — молча, или Иисусову. "Пиите от нея вси" — то же самое. "Твоя от Твоих" — то же самое. "Твоя от Твоих" —

молитва "Царю Небесный" — 3 — 4 раза очень неспешно, медленно, конец — земной поклон первый лбом в землю. "Изрядно о Пресвятей" —

"Достойно" и "Всемилостивую" на все лады усердно и припадающе, но торжествующе.

Второй земной поклон Божией Матери.

"В первых помяни, Господи" —

помянник своих живых и мертвых.

Третий земной поклон. Все прочее соучастие по вкусу молящегося.

"Со страхом Божиим" — Воскресению Христову.

Прочее время — Иисусову не выпускать, читая "Слава Тебе, помилуй меня"

Батюшка объяснял:

В церкви, когда читается канон, читать Иисусову. На каноне Божией Матери читается "Всемилостивая". Во время панихиды узелки только при чтении записок.

Креститься только в конце молитвы. "Аминь" как подтверждение; во время молитвы не креститься, так как может помешать беседованию с Богом, т.е. перебивать молитву. Батюшка давал правило ко св. причащению на Пасхальную неделю:

1. Пасхальная утреня;

2. Канон ко св. Причащению;

3. Молитвы ко св. Причащению и вместо "Царю Небесный" читать "Христос Воскресе..."

Эпитимии опускаются. Домашнее правило:

1. Утром и вечером читать Пасхальное;

2. Акафисты;

3. Узелки "Г.И.Х.С.Б. Воскресший, слава Тебе".

Батюшка предупреждал идущих по пути духовному:

"Если мы знаем, что мы человека обидели или огорчили, и вспомнили и знаем, что, вероятно, он молиться не может, потому что он обижен, если он не спохватится и не найдет мне оправдания и извинения, значит, он не молится, да?

Он помрачен, да?

Он сегодня не христианин, да?

Его покинул Ангел Хранитель, да?

А виноват я. Осознать это — и есть христианство.

И закон любви нарушен, да? Закон любви. Нет, никакие подвиги поста, милосердия, милостыни, литургии не помогут.

Ты должен примириться с Богом, осознать грех, иметь намерение и поспешить при первом удобном случае скорее попросить прощения.

Самолюбие — причина всем бедам, от которого зависит вечная вечность и вечное спасение. Вот почему Святые Отцы говорят: "Нет смирения нет спасения".

Уныние — обман под действием хитрого демона, противоречение сердцу и совести.

Тревога не потому, что совесть была нечиста, а что враг донимал смущением. И только:

1. Упорный постоянный труд молитвенный.

2. Строгое соблюдение поста. Первая ступень — боязнь пресыщения и сытости.

3. Запись помыслов и совести. Чистая исповедь и частое говение, через 2 — 3 недели обязательно.

4. Чтение книги (хотя бы одного листа) перед правилом на сон.

5. Неувлечение уборкой и чистотой комнаты и тела.

6. Сон в меру 6—7 часов.

7.  Под всяким предлогом демоны будут бороть: в храм не ходить, четки забыть, подменить молчание и собранность дружбой, жалобами друг на друга.

Безумие даже подумать, что нашим терпением что-либо доброе может быть или вообще нашим терпением что-либо достигнем. Это опять от врага.

Себя считать осужденной на гибель это демоны наводят уныние, предопределение бесовский обман. Ведь по молитвам Церкви и милостыней можно душу освободить из дна ада, то что же бесу обманывать?

Человек, который не видит грехи, — в состоянии падшего человека".

У некоторых тщеславных молодых людей было развито фантазерство. Батюшка убеждал подробно исповедовать их, не бояться исповедовать.

"Глупый переходный возраст самовлюбленности, легкомыслия, чувственности, фантазерства, то есть живая жертва демонам".

"Что может быть выше чистоты (сердца и тела)? Она называется целомудрием и девством. Но за это девство надо стать в жизни мучеником. Без мученичества ничего Божьего, тем более чистота, девство, целомудрие не дается.

Только и только ради любви ко Господу Распятому можем сохранить чистоту тела, сердца, ума и биться Его ради каждый день, всю свою жизнь (до отозвания в Вечность).

Лествица вхождения в Небесное Царство

"Чаще и чаще ходи на Голгофу и взирай на Начальника смирения Господа Иисуса Христа! — Училище вечного спасения.

Что может приблизить к Богу? — Смирение.

Что может умолить Бога? — Смирение.

Что покроет множество грехов? — Смирение.

Что купит Царство Небесное? — Смирение.

Что даст счастье здесь на земле и по смерти? — Смирение.

Что мирит и примиряет людей? — Смирение.

Что дает здесь дивную радость? — Смирение.

Смирение — свойство святости.

ПИСЬМА, ПОЗДРАВЛЕНИЯ, ТЕЛЕГРАММЫ

Познакомимся с некоторыми письмами, поздравлениями и телеграммами, которые имеют свои оттенки проповедничества и поучения и важны для духовной жизни.

"Господь и Спас наш Иисус Христос да благословит Тя, раба Божия Иулия послушника.

Отвечаю Вам по Вашему письму. Пишу пред лицем Божиим!

Только смиряться — мольбы (в тайне от всех), но постоянные, благоговейнейшие и от духа смирения ко Всепречистой Божией Матери — удостоиться монашеского чина, — и только ради монашеского жития (не как трамплин в духовные чины, положения или архиерейство) могут быть услышаны. Все же остальные хотения и доводы могут вмениться в грех и дерзость, не на благо и благословение. Начальство обители (Богом поставленное) Промыслом Божиим поставляет на различные послушания на служение Св. Церкви, и эти постановления приемлются как веление Божие, то есть сами по себе имеем право и можем хотеть только лишь иноческого ежедневного бескровного мученического жития, так как монашество есть житие постоянного плача (незримого от людей).

Что Вы чувствуете и молитесь сердцем своим в окаменении и бесчувствии, нет в Вас сокрушения и молитвы, то это только потому, что вы не знаете, что есть молитва, что есть скоблить свою совесть, что есть ходить, быть в присутствии Божии, что есть память смертная о себе, что есть вообще цель и смысл жизни.

Извольте неотлагательно заняться, учиться Иисусовой внимательной молитве, совершаемой очень неспешно, медленно, умом, но на каждом слове только воплем от всего сердца, но через ум и до сердца, — очень неспешно прочесть, умоляя милость Божию. 50 узелков, каждая одиннадцатая — поясной неспешный поклон.

Днем, после трапезы, в келии — одну главу Св. Евангелия и 50 узелков Иисусовой, как выше указано, и на сон сначала 50 узелков (как выше указано) и после них молитвы на сон очень неспешно.

Во время вечерни, утрени, всех часов, антифонов на литургии: очень неспешно, умоляюще, от ума на каждом слове, от сердца, сколько успеете, и келейный акафист Божией Матери ежедневно, обязательно очень неспешно, лучше всего (на сон) Успению.

Монастырское послушание нести только пред Лицем Божиим, только очень прилежно, точно, от всего сердца Самому Богу и его Игумении.

Не просить пострига, не ожидать, немного, постепенно приучая себя к этому деланию и великому труду, при условии, что Вы язык свой будете держать под замком, упорно приучая себя к молчанию абсолютному, никогда, никого осуждению, полному забвению словечка "я", усердной записи укоризны совести за день (на молитве на сон), которые приносите каждую пятницу духовнику (пересказывая быстро, кратко, точно: корень греха, без пояснений обстоятельства и случая греха) и младенческое послушание (младшим и старшим) и доверенное порученное Вам св. послушание в обители.

Такова грамота блаженного иночества жития, земного счастия и незримых радостей.

Как приучать себя к Иисусовой молитве (плачу) ?

Советуется перед прочтением утренних молитв пред св. иконами, когда начальство прикажет. Это будет тогда Божия воля.

Строжайше беречь себя от женского пола и ни под каким благочестивым предлогом не иметь и разговора и переписки с ним. Женский пол иноку бояться как заразы тифом. Строго приучить себя к нестяжанию, бояться мшелоимства и что-либо иметь, ибо инок есть нищий. Остерегаться и бегать родни, близких, бывших друзей, так как это пустой мир, лукавый, злой, смрадный, гордый.

Заучите написанное Вам и да будет это Вам законом Новой жизни.

Иеромонах Симеон.

Это Вам советом прописанное храните до пострига, если его удостоитесь."

* * *

Начала письма нет. Это письмо написано неизвестному лицу: "...За Иисусовой отгоняй мысли досады на досаждающих Тебе, и тут же скорее извини, оправдай это лицо, себя же осуди.

Отвечать на вопросы в Храме очень, очень кратко, точно. Разговаривать — грех в Храме и слушать чужие разговоры — некогда, времени мало Храму!

Укоризны зеркала (совести) прилежно болезненно записывай от страха хотя бы, чтобы бесы их не записали для мытарств.

А это нам не страшно?! Разве можно надеяться на память, а при старости, при болезни — и памяти не будет.

Всякое превозношение, самоцен — это гниль и мерзость пред Богом и радость с похвалой демонам и эфиопам! (эфиоп есть один из бесов, ростом с собаку), они несут всякие обязанности на ложь, хитрость, соблазны обмана, жестокость.

Бесовское войско большое. Люди этого не хотят понять.

Как надо почитать усердно Св. Ангела Хранителя!

Твой Авва худой И.Симеон."

* * *

Из письма чаду, которое уже несколько лет воспитывалось около Батюшки: "...Болею, рвоты. Лежал до 10.30 в постели. Тишина. Покой. Воздух. Мое окно открыто. Хотел Тебя спросить. Как будет в Тебе: при сухости и хладности при Иисусовой и при непонимании умом и сердцем слова "Господи"! — заменить на "Господине", чтобы не механически читать Иисусову, — как это будет в тебе?

"У меня чувство нетерпения сестры" — гони, гони от себя это чувство, то есть осуждения сестры, явной нелюбви, преступно по гордости и дерзости быть судьей."

* * *

Монашество есть молитва, совесть, записи, хождение пред самим собой, Иисусова, Всемилостивая, правило.

Изучай скорее и скорее на себе Иисусову, Всемилостивую и скупость на язык, с записями совести, конечно, строго чтения положенного во главу угла, да не злословлю, да не учу.

Унынию нет места, нет, надо только биться, ликовать и всех любить.

Глупость постоянная, ужасно одно: Богу потом, обеты потом, а себе и людям сначала. От этого уныние и отчаяние о своей погибели.

Займись молитвою, своей совестью, изучением Иисусовой — науки мудрости любить Господа.

Похвала Казанской Божией Матери и канон Андрея Критского.

Не теряй время для своего духовного возрождения.

Обложи себя книгами, выписками, правилом, ежедневным хождением в храм (утром или вечером), не допускай не молиться на сон или днем.

Смущение помыслами — это все опять самовнушение и работа бесов, да и твое полное забвение брани молитвою...

Наладить: 1. Правило. 2. Чтение книг. 3. Запись совести прошлого и настоящего.

...Любовь — это огонь всепожирающий."

"...Опять и опять безволие, лень оказалась сильнее, годами запущенное безволие, не приучала себя собой властвовать, а это дается только постоянным и властно-усиленным самопринуждением, то есть ставить себя на молитву и научить себя настойчиво, не уступая никаким кажущимся причинам, уступить демону (под предлогом каким-либо физическим). Помнить надо, что один раз уступила, и работа вдвойне будет труднее. Даже предлог праздника — и этого бояться надо. Выполни непременно положенное, а потом ложись, отдыхай или что-то делай (причина "лечь" сойдет).

Дисциплина молитвенного правила есть закон сердцу, воле, привычке и совести от страха.

Почему у монаха все начало его иноческой жизни: сначала правило иноческое келейное, потом дисциплина языку, и потом страстям своим (телесным, скупости, жадности, всем проявлениям гордыни). Таким образом праздность у монаха вообще исключена.

Главное старание у нас, постоянно желаемое неизменное назначение, (цель) сердца должно состоять в том, чтобы дух всегда прикреплялся к божественным предметам и к богу, а все прочее, не имеющее отношения к этому, хотя бы и казалось великим, подобно считать вторым и низшим или даже вредным. Считая прелюбодеянием даже кратковременное удаление от созерцания Христа.

Царствие Божие внутри нас находится и это царство есть праведность, мир и радость: кто их имеет, тот без сомнения находится в Царстве Божием. Те, которые живут в неправде, раздоре и печали, производящей смерть, находятся в царстве диавола, в аде и смерти."

* * *

"Научите, как приступить к делу, т.е. как испросить благословение (озарение)" — спросили Батюшку, и он в письме ответил:

— Поговеть. Передел жизни. Этим испросить благословение Божие. Береги свою голову от нагрузки многомыслия долгой молитвы. Избери себе краткие кончики для Иисусовой и ими пользуйся.

Все делание ведь в сердце, а умом не допускай рассеянности, нападений мыслей; ведь суть Иисусовой в сердце: вложить в сердце ощущение каждого слова Иисусовой, а для Тебя ум только отныне страх от посторонних мыслей, не вдаваясь покамест умом в каждое слово Иисусовой, Всемилостевей, Достойно. Даже моя молитовка Св. Ангелу Хранителю, о которой писал всем на трехсотницу (во сне меня кто-то и когда-то учил и научил, может быть, даже в тюрьме-одиночке), — и та очень простая для ума и содержит все, что нужно нам каждому выразить своему Ангелу Хранителю. Мне даже думается, что Всемилостивая — преп. Серафима Саровского, а кончик — мой личный (тюремный, который твердо вопил...). Правило кричать Ей, Всепречистой, непросто, и Тебе для Твоей головы не будет утомительно, если умом не будешь вдаваться (покамест) в каждое слово молитвы.

К этому займись и записями совести, и языком, как можно придирчивее. Перестань себя грызть за то, что вынуждена много отдыхать. Это благословенно, необходимо. Вот почему Тебе одинокая комната нужна, не жить с сожительницей. Чтение книг заведи как правило дня, как органическую потребность, после Иисусовой, Всемилостивой и Св. Ангелу, но недолго — 30—40 минут.

Отрежь все ходы к сплетницам, кричи на них решительно, резко, безжалостно; новости, кроме расстройства и греха, ничего не приносят, да они еще так быстро переменчивы и неправдивы, что только один грех и злорадство бесов их сопровождает. Бегай сплетниц, затыкай им рот, как только начинают свое злословие. Теперь и обо мне должна по-настоящему больше молиться, т.к. трудов моих умножится вдвое (над собой и нашими смирителями).

* * *

"...Лень — мать всех пороков, причина падений, причина оставленности Благодатию и Покровом, причина погибели, отверженности Небом, Всепречистой, Ангелом Хранителем".

"...Как можно сочетать молитву с припадками гордыни, сложнейшей лжи, злорадства, ярости?"

"...Конечно, осторожность в своем поведении есть мудрость (в общежитии). Никого не дразни. Все делай пред Богом, в тайне от людей, даже верных своих. Фарисейство губительно — что-либо напоказ (глупо, смешно, несерьезно). Побывать у о. Николая надо. Он непременно жару Тебе подбросит (к ревности). Да и полезный совет подцепишь, может быть, пожалуешься на себя. Это очень, очень все драгоценно. Только в простой одежде причащаться, быть незаметной в толпе, домохозяйкой. Тогда будет покой и уединение.

А на работе без стеснений воздай "приличие", внешний вид, но на все другое — упрямое "нет", "это мне не нужно". "Это меня не интересует", "не выйдет" и т.д.

Выкручивайся. Делай мирские домашние дела продуманно-скупо, чтобы бесы под предлогом мирности дома не отняли бы у Тебя уединение: собранность, молитву. Молча делай, уединенно. Нельзя же быть эгоистом, живя среди людей, чтобы люди на Тебя работали. Помни вещи: страшно оставаться в долгу даже чашкой воды в рукомойнике, использованием чужого труда, чужих рук. Требуй молчания от себя, односложные ответы, не заводи сама разговор, пусть заслужишь кличку "молчаливая"..."

"... Если я что сделал Вам доброго и полезного, то я тут — сторона, т.к. виновники эти — св. Ангел Хранитель мой и Преподобные отцы наши Сергий и Никон. Верьте, что все случившееся у Вас и с Вами — только по Промыслу Божию и только для пользы Вам и посильное.

Что здоровье плохое, то напоминаю Вам, что здоровье — дар Божий. Извольте показаться врачу, специалисту, так как заболевание головы, причина всему, решает и решит все. Надо слушаться и знать св. послушание.

А что было и ушло: пусть напоминает о неминуемой вечности. Чтобы роптать или плакать о прошедшем — то в грех. Не скорбите. Скорбность замените ежедневным акафистом Скорбящей Божией Матери. Спасайтесь со всею серьезностью, без философии, рассуждений, сетований, с каменным упованием.                    Ваш служка И.С."

..."В день Твоего святого Ангела, моему духовному чаду Надежде. С самыми искреннейшими горячими Тебе пожеланиями: счастья в жизни, многих радостей и всяческих радостей, здоровья и исполнения всех Твоих личных сокровенных желаний, мой Тебе наказ: береги, как зрачок своего глаза, в целости и сохранности от тщеславия и самоцена, самохвальства и надменности все богатые личные дары Божии, которыми Он щедро и богато Тебя одарил."

"Господь Спас наш Иисус Христос да благословит Вас! Дорогие мои Н. и С!

Радуюсь Вашими радостями. Ликую с Вами. Ясно вижу, что благословен Ваш брак...

Да будет он Вам в ежедневную радость и как царский путь к вечному спасению каждому из Вас.

Ежедневно помните, что счастье в дружбе, в постоянном доверии друг другу, любуясь друг другом и уступая друг другу (как правило), да не будет кто командующим из Вас. Сладость кротости да будет с Вами. Если кто от усталости или расстройства душевного гневлив, раздражителен, немирен, то только кротость может успокоить расстроенного. Помните везде присутствие Божие. А посему молиться утром, днем и на сон непременно-обязательно. Лень оскорбляет и оскорбит Бога. А соблюдение поста в среду и пятницу непременно, чтобы не оскорбить Вездесущего.

Радуйтесь. Будьте счастливы. Буду утешен, если приедете ко мне. Ваш доброхот Иеросхим. Сампсон."

"...Пост должен быть постом ради Бога, Ему посвященный, а не телу, то есть не диета, а чтобы мало есть, не пресыщаться, тогда дух свободен. Тело немощно, а дух свободен.

Если ты с кем-то беседуешь, то когда говоришь, ссылайся на источники этих мыслей, и никогда не говори "я думаю", "мне кажется", даже "я прочла", "я слышала", а надо говорить "такой-то пишет", "такой-то сказал". И даже старцы помнили, откуда и на какой это странице. А если нет памяти, так ее развивать надо, и старцы ее развивали. Память дается только через молитву.

Самое страшное — гордость. От нее недалеко и до гордыни, а это уже ты в руках диавола. Никого не осуждать, ни о ком не рассуждать, а постоянно сознавать свое окаянство. А чтобы это сознавать, нужно научиться оплакивать каждый свой грех; и когда пишешь исповедь, и здесь нужно чистое сердце, не омраченное тщеславием, что "я достигла", "что я могу исповедоваться". Исповедь, покаяние — это тоже плач.

Постоянство чувствовать, что ты должна быть христианкой, каждую минуту. А это — кротость, смирение, послушание и молитва беспрестанная.

Избегать рассуждений и осуждений.

Каждый день уставать, много трудиться, падать от усталости. Но никогда не забывать молитву, падаешь, а на молитву встаешь.

Строить свою временную жизнь отныне — только и только имея в виду ежедневно жизнь вечную, а для этого совесть свою хранить истово хрустально-чистую и светлую, приучая себя ходить пред Лицом Божиим в духе сокрушенном и смиренном, не ища земного счастья, а добиваясь от всего сердца надежды от дел сердца для вечного спасения, неминуемой, неумолимой Вечной Вечности.

Монаху ничего не надо, он ничего не копит, не коллекционирует, железо (золото, серебро), а отдает все нищим.

Откровенничать нельзя. Подругу не иметь, чтобы умолить прощение. Только практически слушаться.

В духовной жизни тоже надо решить "быть или не быть", а если "быть", то — как быть.

В среду и пятницу по знакомым не ходить.

Глупо и смешно нервничать так.

Запрет грызть себя. Грызет гордый. Не разбирать, молитва "Помилуй гнусную". Покаяние должно быть от внутреннего сознания "я — гадина". Грызение — бесовское покаяние, мнимое смирение, мнимое покаяние. Рассуждать, философствовать, разбирать — ни в коем случае. Состояние радости — настоящее покаяние. "Слава Тебе, но помилуй".

Не дай Бог думать, что "я особая"...

О монашестве

* * *

"Монашество есть не только путь к вечному спасению, а есть образ высшего покаяния.

Училище Закона Божия.

Монашество есть ежедневная живая жертва Богу самого себя, есть бескровное ежедневное мученичество добровольное и сознательное, есть путь беспрерывной радости и веселия о Господе.

Усвой скорее радость монашества, ежедневного благодарения Богу об этой на Тебе милости, даже гордись этим призванием и даром Божиим.

Безумен монах, кто не знает Иисусову, как лучший и простейший путь усвоения Бога.

Кто не знал и не знает молитву как дыхание на земле, тому очень трудно надежду иметь на оправдание и рай.

Ничего нет постоянного, все временное, все проходит и уходит. Только участь в Вечной Вечности постоянна.

Со всей серьезностью требуй рабства Христу плачем, молитвою, частой исповедью.

* * *

"Монах — это детская простота, бесхитростная душа, боящаяся греха и только Бога, боящаяся хитрости, лжи, лести, неправды как зловонного смрада. Непростой монах — иезуит, то есть еретик.

Монашество есть не только путь к вечному спасению, а есть образ высшего покаяния, училище закона Божия. Монашество есть радость, богатство, ясный ум, тихость, ненасытная любы.

Монастыри — не только высшая школа. Это есть окончательное расставание со всякой жизнью, есть настоящее покаяние.

А если монашество только образ жизни так это мучительная вещь, добровольная тюрьма.

Монашество осваивается только общежитием. Очень редко усваивается тем, кто бывает келейником у архиерея, у игумена, тому монаху бывает очень трудно."

* * *

Надпись на первой странице книги, подаренной в особую дату: "Напишу Тебе, чадо, аз, худой, на памятку: Условия надежды на вечное спасение, знай, заучи!

1. Ежедневно, вставши от сна, и если был на св. Литургии: полагай начало благое своему иночеству.

2. Строго следи за исполнением своего келейного правила; да не будешь должницей Богу до Дня Судного.

3. Первейшая забота Твоя: да будет усвоение Иисусова плача-надоедания (не меньше двух сотен, стоя и прохаживаясь). Иначе не уразумеешь: что значит и есть молиться.

4. Язык Твой да будет скуп на слова, никого никогда не осуждай, не злословь и о себе ни единого слова не говори, иначе разоришь молитву, то есть будешь отверженным.

5. К келейному молитвенному правилу да будет строгий обычай: ежедневная запись укоров своей совести. Она термометр молитвы, страха Божия и надежды на спасение.

6. Имей правилом жизни: быть у духовника каждую третью седмицу со своими записями укоризн совести. Бог простит Тебе грехи.

7. Не быв на св. исповеди у своего духовника, не дерзай приступить к Святой Чаше. 9. Слово "я" считать всегда гнилым смрадом."

* * *

Надпись на фотографии 1969 г.:

"Моей Родимой о Господе Спасе постриженнице

На ежедневное прилежное напоминание, что все человеческое хорошее, лучезарное, радостное — временно и мимолетно, что мы возьмем с собой в Вечную Вечность только одно хорошее, или плохое нераскаянное, — монашество есть счастье, есть таинство, есть тихость, есть ликование в плаче, есть постоянная сердца с умом и сознанием молитва Вездесущему, Всевидящему и Всепречистей и Небожителям, есть ежедневное и еженощное сознание суетности страстей человека и нелепости вкусов мира; монашество есть тихая радость в собранности.

Исполни мою малюсенькую просьбу: вставь в рамку и гляди на этого грустного старика.

Первая страсть — враг монаха — лень, себяжаление, самолюбие под любым предлогом. Ежедневно себя спрашивай — неужели я погибну?!"

* * *

"В день Твоего Св. Ангела чаду моему возлюбленному монахине... Полюби всем сердцем и всем умом Твоим эту Св. книгу, самым лучшим образом, неизмеримо глубоко, возвышенно, благоговейно и убедительно мудро выражающую прославление, величание и мольбу сердца и разума Всепречистой Госпоже Заступнице, нашей единственной Надежде, Всемилостивой Матери Божией".

"Никогда не думай устроить свою жизнь вне благословения Божия. Счастье вообще бывает только Божиим благословением и промыслом. Без Бога жизнь — пустота.

Научись по-настоящему молиться и каменно верить: жизнь Твоя будет в счастии."

* * *

"Самое основное помни зело, что Бог — вездесущий, всевидящий, богатый в милости и Судия праведный, и что жизнь вечна, что смерть переход в соседнюю комнату, что навечно.

Никогда не спеши что-то решить, не помолясь Божией Матери. Прими от моей великой худости уверение в моей любви о Господе Спасе нашем к Тебе..."

* * *

Телеграмма. "Печеры Псковский монастырь

Исполняющему обязанности наместника архимандриту Иоанну Примите мое искреннейшее соучастие Вашей скорби погребением Отца наместника Алипия самобытного большого художника кисти мастера слова веры замечательного исповедника истины прилежного послушника игумена Радонежского мудрого сберегателя красоты вашего монастыря скрытого труженика многих добродетелей да упокоится он в селениях преподобных угодивших Первопричине Основопложнику жизни и смерти

Иеромонах Симеон Сиверс."

* * *

"Всегда помнить надо, что Божие, с небрежением приносимое, — грех смертный".

* * *

Батюшка имел обычай: на Новый год после молебна в Богоявленском соборе дома в своей келии после 12 часов ночи читал Акафист Покрову Божией Матери.

В дни своих тяжелых болезней, в предсмертные часы Батюшка со слезами на глазах говорил: "Я теперь никому не нужен. Я уже лишний человек". Хотя Батюшка был нужен всем, келейники из-за его тяжелой болезни никого не допускали к нему, а он от глубокого своего смирения думал, что в нем уже никто не нуждается. Смысл его жизни был нести любовь людям.

Нет вопроса или слова, которые бы Батюшка не объяснил. Как-то одна из его духовных чад спросила: "Батюшка, а Праведный Иосиф мог брать в свои руки Богомладенца?" — "По своему глубокому смирению он не смел этого делать — брать в свои руки светящегося фосфоритно Богомладенца".

А на вопрос, что из себя представляют злые духи, он так ответил: "Они занимают кубатуру. Это маленькая самостоятельная сила! Сортов их очень много. Эфиопчики — маленькие бесенята. Есть постарше их. Эфиопчики величиной с кошку, небольшого пса — злые, хитрые, нехорошие. Если с ними встретишься — испугаешься, как будто увидел великана. Это же адова сила. А когда он большой, один из старших, то величиной под потолок. Это страшная штука! А если он показывает свой кулачище и рычит — это ужасно! Можно умереть от разрыва сердца, если не благодать! Но Бог попускает их видеть, чтобы ясно знать.

— Настоящая открытая брань?

— Постоянная, не иногда. Тем более не выскобленному, не вычищенному в таинстве покаяния и келейным плачем можно эту брань не выдержать. Он бывает побежденным.

Враг действует через наши страсти, нашу лень вонючую, нашу беспечность, наше бесстрашие".

Невозможно забыть о том, как Батюшка благословлял. Крестное знамение во время благословения изображал отличительно. Крест изображал очень четко, кончиками пальцев, как косточками, человек чувствовал стук пальцев на лбу, груди, плечах, и надолго оставалось ощущение прикосновения его пальцев. Сам Батюшка говорил: "Я печатаю Вас крестом чтобы никто Вас не касался и никто не смог сделать Вам зло".

Когда Батюшка благословлял куда-то ехать или на какое-то большое дело, то осенял крестным знамением подряд 2 — 3 раза. Во время благословения стоял строго, молитвенно, произнося слова "Во имя Отца и Сына и Святаго Духа". Каждое слово отдельно произносилось. Сила его благословения была безмерной.

Можно привести один случай. Дело было на даче. Трудно объяснить, почему Батюшка одну из присутствующих стал отправлять в Москву. Было 12 часов ночи. До остановки автобуса нужно было идти лесом минут пятнадцать. Батюшка ее подзывает и говорит: "Я тебя благословляю ехать в Москву, что тут делать, уже ночь, поезжай к себе на квартиру, отдохнешь там". Благословил один раз, потом сказал: "Вот я тебе еще раз напечатаю, чтобы ты ничего не боялась, — и во второй раз благословил. — А теперь иди и не бойся, ничего с тобой не случится".

Идет она лесом, быстро, почти бегом. Прошла уже полпути, как навстречу идет мужчина. Он, не сходя с дороги, идет прямо, уверенно. Не доходя шагов пяти до нее, мужчина как отскочит в сторону, как будто кто-то его напугал, а потом, с трудом переводя дыхание, проговорил: "Вот это да! Вот это сила!" Она, не оглядываясь, пошла дальше к остановке.

Батюшка был исключительно аккуратным. Аккуратность была во всем. Он не мог переносить разбросанное, мятое, — всякий хаос. Как-то он проговорился, что в тюрьме свои носовые платки гладил кружкой с горячей водой.

Келия его блестела чистотой. Каждую, даже ненужную, бумажку он аккуратно складывал и клал в определенное место. Утром, вставая, он сразу расчесывал волосы, приводил себя в порядок и все убирал: койку, вещи. И была у Батюшки особая черта — он любил все обновить, найти в своих вещах что-то новое, любил переставлять иконы, мебель, особенно в дни болезни, когда приходили самые близкие духовные чада, несколько человек, и тумбочки ставит в другое место, и все радовались, что могли что-то для Батюшки сделать. И всем было весело. Закончив работу, садились пить чай.

Будничные дни Батюшка всегда начинал утренним правилом, которое читал наедине. Когда же он бывал болен, правило читал кто-то из келейных. Потом Батюшка умывался и, умывшись, пил чай. Во время чая Батюшку спрашивали о чем-то, и он отвечал на вопросы. И на срочные письма ответы писал тут же, подписывал "срочное" или "срочно передать!" или "Спешное".

А после этого принимал посетителей. Число их все увеличивалось. Стало много приходить и приезжать священнослужителей, с ними Батюшка занимался очень подолгу.

Да и почта стала огромной. Не успевал вовремя отвечать. В зимнее время Батюшка часто простужался. О своем здоровье он и в письмах, и близким людям сообщал неоднократно. И с утра уже народ, ждут и могут ждать до бесконечности, волнуются, келейницу спрашивают:

— Ты говорила, что мы пришли?

— Говорила.

— Ну что же?

— Просил подождать.

Между тем Батюшка готовился выходить. Наконец около десяти часов дня Батюшка выходил к ожидавшим его посетителям. Приглашал к разговору сперва самых дальних или священников. Были и такие, которые только отнимали у него время и своим настроением, упорством, немирностью очень его расстраивали и отягощали.

Настает полдень — время обеда. Не отпуская посетителей, Батюшку кормили. Обед всегда простой: какой-нибудь суп или уха, на второе — рыба или каша. Ел Батюшка мало и недолго. Во время обеда келейники опять о ком-то спрашивали, Батюшка отвечал.

После обеда снова прием. Количество людей все увеличивалось, а к вечеру приходили уже целыми группами.

Ужинал Батюшка глубокой ночью. Что-нибудь из второго и чай с лимоном или сок. Всегда были на столе домашние сухарики. Вечером, когда народ расходился, келейники чувствовали себя более свободно, по-домашнему велась какая-нибудь беседа.

Посещали Батюшку и архиереи. В письмах к ним Батюшка писал:

"Суть, смысл и цель ига архиерея — ежедневного мученика-исповедника, но не администратора над епархией..."

Священникам Батюшка говорил: "Надо анализировать, быть психологом страстей греховных, — наклонности к ним, виды их проявлений, корни их и происхождение, чтобы быть лекарями грехов и пороков кающихся, — и смогли бы наглядно убедительно приводить к покаянию, то есть которое не есть осознание и наименование на исповеди святой, но есть жительство, перерождение сердца с принесением плодов осознания греха, то есть оплакивание, ненависть до проклятия их и страха воспоминания, с надоедливой мольбой о прощении их, помощи, чтобы не повторить; ненавидеть и волю от сердца уметь приносить, противоположное дело бывшему оплаканному греху. Вот тогда будет покаяние (как Св. Златоуст требует). Вот тогда будет пастырствование, то есть проповедничество покаяния. Только тогда священник может сказать о себе: "Я удостоился величайшей чести на земле — быть пастырем".

Переписка Батюшка с духовными лицами была необычайно плодотворна. Вот небольшое письмо к Батюшке митрополита Ленинградского и Новгородского Антония:

"Дорогой и досточтимый Батюшка!

Иеросх. Сампсоне! Спаси Вас Господи за Ваши святые молитвы и за Ваши добрые слова. Прошу и впредь подкреплять меня молитвенным участием в трудном служении. Очень рады будем принять Вас — Бог Вам в помощь! С любовию о Господе Ваш недост. мит. Антоний. 19.-2.79 г. Ленинградский-Новгородский

Посещали Батюшку и многие выдающиеся советские деятели, так называемые тайные христиане, которые очень нуждались в старческом наставлении.

Шли и шли к Батюшке люди.

Но здоровье его стало ослабевать — и ухудшалось до крайней степени. Ропот на Батюшку увеличивался, потому что теперь к нему стали попадать реже. Очень много стало приезжих. От переутомления участились сердечные приступы. Часто приходилось вызывать скорую. Батюшка принимал до полного упадка сил. Становилось плохо с сердцем — вызывали скорую. Делали уколы и уезжали. А минут через 30 после скорой Батюшка опять принимал людей. Всегда говорил: "Пусть подождут, я их приму, людей обижать нельзя". Келейники возражали Батюшке: "Сколько раз в день можно вызывать скорую? Вам же опять будет плохо. Я вот возьму и выгоню всех". Батюшка строго говорил: "Не смеешь об этом даже и подумать. А мне, ну что же... Опять придет скорая... Лишний укол приму, ничего со мной не случится, пусть меня колют, пока жив, а людей обижать я не имею права".

Батюшка очень расстраивался из-за трений с келейниками, которые ущемляли его свободу. От переутомления у него пропадал аппетит, а келейникам было обидно — готовят ему с великой любовью, он же почти не ест. Гневались они и на посещающих: "Что же вы, не видите, что Батюшка чуть не падает, а вы все ждете?!" Но посетители тоже не знали, что делать. Ведь сам Батюшка, выйдя из своей келии, говорил им: "Подождите, не уходите, обязательно вас приму!"

Обстановка была тяжелой, а тут еще огромная почта ожидала Батюшку, а письма писать он мог только ночью! И келейники стали вмешиваться. Даже заглядывали в замочные скважины — горит ли у Батюшки свет. И опять перебранка, опять Батюшка расстраивается. На этот счет он говорил: "Они, думаете, проявляют любовь?! Да нет! Они своей любовью меня только расстраивают. Они делают дела демона. Только бы мне мешать работать!!! От такой "большой любви" они меня ужасно расстраивают — до стенокардии".

И вот 23 января 1974 года случился левосторонний инсульт с потерей речи — Батюшка лежал почти год.

Для его духовных чад это было потрясением. Все были в великой печали. Дежурили келейники и врачи. На лето Батюшку отвезли на дачу. Нашли опытную массажистку, которая два раза в неделю приезжала к Батюшке, и благодаря ее трудам за лето Батюшка стал ходить. Постепенно восстанавливались силы, и на рождество он уже служил молебен у себя в келии.

В течение всего года, пока Батюшка был болен, его постоянно навещали. Собиралось много людей и с упоением слушали Батюшку "Как Вы обо всем говорите — так легко и свободно, как будто не говорите, а читаете бесконечную книгу".

Особо удрученных он даже исповедовал.

Первый молебен был в келии на Рождество Христово. Этот молебен был для всех великим праздником. Наконец-то Батюшка на ногах. Было тихо-тихо, никто не смог бы выразить эту радость словами. После молебна стали подходить под благословение, а на прощание Батюшка сказал только несколько слов: "Чадца мои духовные, Богом мне врученные, берегите здоровье, здоровье дар Божий, который нужен для покаяния".

Конечно, здоровье Батюшки уже было совсем иным. Он больше стал уставать, а работы не убавлялось. По этой причине Батюшка вынужден был принять жесткие решения. Теперь он не всех своих духовных исповедовал. С кем-то только имел переписку. Но это не значило, что он умолял их духовное ведение. Он строго следил за их духовным житием. И если долго не получал писем, всегда беспокоился: "Что же от них ничего нет? Что у них там случилось? Что же они молчат?!" И не дождавшись, сам первый писал им срочные письма или посылал телеграмму.

Конечно, они были огорчены и сетовали: "Как же мы можем духовно расти, если Вы нас не принимаете, не исповедуете? Вы покинули нас, Вы вычеркнули нас." А Батюшка им отвечал: "А почем Вам знать, что Вам полезно? Ведь духовник видит через 9 стен и знает, что полезно и неполезно, а что вы духовно не растете — это все от вас зависит, как вы чистите совесть у своих разрешителей и как вы работаете над своей молитвой. Я тут не при чем. Я вам все дал."

Батюшка часто служил в своей Церковочке. Сам он говорил о литургиях: "Небо было так близко, что рукой можно достать". В некоторые моменты литургии он вынужден был делать паузы, чтобы приостановить свой плач. Он никогда не показывал свои вопли, и кто Батюшку не знал, не мог понять, в чем дело, отчего так? Но его близкие знали, что Батюшка со слезами переживает литургию. Батюшка говорил: "Сколько Господь мне дает! Я даже захлебываюсь, не успеваю глотать".

За четыре года до кончины Батюшки в его зимней квартире случилась большая кража. Была похищена вся библиотека и многие иконы, в том числе и любимая икона Благовещения, итальянской школы, XVIII века, писанная маслом, которая в свое время принадлежала Екатерине И, — фамильная икона, унаследованная старцем Сэмпсоном от прапрадеда Ивана Сиверса. Длина три четверти метра, без венца, инициалы на греческом языке, Батюшка сначала не мог даже осознать, что этой иконы больше нет, потом сказал: "Господь постепенно меня готовит к Вечности, отнимает самые мои дорогие вещи". Это был второй удар для Батюшки — после инсульта. Батюшка стал задумываться о своих духовных чадах, что же они будут делать без него? Батюшка знал, что недолго ему уже осталось ходить по земле. И поэтому особо усилил строгость к своим чадам. Многим уже прямо в лицо говорил:

"Что же ты за ум не берешься? Что ты будешь делать без меня? Что же ты спишь с открытыми глазами, как заяц, и ни о чем не думаешь?"

После кражи Батюшка уже не мог находиться на этой квартире. Переехал на новую — зимнюю дачу. Дача была замечательная — южная сторона, большое помещение, много комнат, удобный подход. Но здесь он прожил всего несколько месяцев. Однажды в два часа ночи возник пожар. Батюшку едва успели вывести из огня — Божиим Промыслом у него ночевали приезжие священники, они-то и вывели старца из пожара. И Батюшка навсегда переехал жить к одним своим духовным чадам.

Летом, как обычно, он выезжал на свою любимую дачу. Но к несчастью, хозяйка дачи скончалась. И хотя перед смертью, завещая дачу своим домашним, она говорила: "Вот я вам оставляю дачу, только не отказывайте Батюшке", — молодому владельцу надоел бесконечный народ и, провожая Батюшку в сентябре в Москву, он предложил на следующий сезон поискать для Батюшки другую дачу.

У Батюшки потемнело в глазах. Он машинально сел в такси и, приехав на свою зимнюю квартиру, целую неделю был болен: "Бог постепенно меня разлучает со всеми земными радостями".

Зима прошла благополучно, особо тяжелых переживаний не было. Батюшка много трудился над исповедями и письмами. На лето нашли новую дачу, но она была неудачной. Зимой сгорела и эта дача. В этих пожарах сгорело почти все Батюшкино имущество.

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА В МОСКВЕ

Здоровье ухудшилось. Стали опухать ноги. Исповедовал почти всегда сидя, только священство исповедовал стоя. Но в храм Батюшка ходил регулярно. Совершал праздничные молебны дома. Особо унывающих исповедовал и причащал сам, сам читал молитвы к Св. Причащению и благодарственные молитвы после Причастия.

На Прощенное воскресенье пригласил всех чад. Его скорбный голос — как будто он с ними проводит последний пост и последнюю Пасху — слышали все. В своем слове к духовным чадам Батюшка сказал: "Вот мы собрались здесь и будем просить друг у друга прощения. Может быть, мы вместе последний пост и последнюю Пасху, может быть, мы с кем-то не увидимся. Будем жить духовно. Простим друг другу, и ни на кого не будем иметь нечто..."

Летом — опять на дачу. Но эта дача совсем была неудобная, шумная, особо гулять было негде. Батюшка больше находился в своей комнате или на террасе, много читал, много беседовал, иногда исповедовал. Состояние его здоровья всех беспокоило.

12 июня 1979 года ему стало плохо, увезли в Москву, в больницу. Профессор осмотрел Батюшку и определил: рак-саркома.

Батюшке ничего не сказали, но он чувствовал, что дела его плохи. Вернувшись домой, он жил там около двух недель, чтобы подготовиться в стационар. Потом снова положили в больницу.

10 июля, в день Странноприимца Сампсона, Батюшка предложил всем чадам собраться в его квартире, пригласить священника и отслужить молебен в память Странноприимца Сампсона. Все было сделано так, как Батюшка велел, собрались на молебен, но настроение было печальное, все предчувствовали свое сиротство.

Когда на следующий день пришли к Батюшке в больницу, он сказал: "Больше не разрешу без меня собираться. Может сердце лопнуть, слыша ваши слезы".

В больнице не было минуты, чтобы Батюшка не думал о своих: "Как же они будут?!" Он до последней минуты не соглашался на операцию: "Что Вы меня уговариваете? Вы представить не можете, какой я буду после операции!" Он уже рассердился на всех врачей и хотел выписываться, но ночью был сильный приступ. Никто не мог ему помочь, вызвали даже заведующего отделением. И после этой ночи Батюшка согласился на операцию, он увидел, что другого выхода нет.

25 июля Батюшку оперировали. Потом сразу в реанимацию, где он пробыл 11 дней. Несмотря на такое тяжелое свое состояние, он находил в себе силы со всеми разговаривать. С ним подружился заведующий отделением, реанимации. На несколько минут приходили свои, навещать Батюшку. Он, находясь в реанимации, просил, чтобы ему приносили журналы на просмотр. Заведующая отделением была ошеломлена: "Как это возможно, человек-смертник, и еще чем-то интересуется, когда люди в этот момент вообще ни о чем не могут думать!"

8 августа Батюшку выписали. Принесли монашеское одеяние, одели его. Все сотрудники реанимации и хирургического отделения вышли Батюшку провожать. Всех он привлек своим духовным обликом, и они долго о нем вспоминали.

Домой Батюшку привезли на скорой. Как только его внесли в его комнату, он спросил: "Все мои живы? Никто не умер? А как чувствует себя та, а эта как себя ведет?

Через неделю пришли посетить его заведующие хирургическим и реанимационным отделениями. Батюшка с ними беседовал около двух часов, собственноручно подписал им свою фотографию на память. Они были удивлены его энергией, вниманием, любовью, выносливостью его организма.

После больницы он чувствовал себя бодро, конечно, относительно. Пил соки, кисели, ел жидкие супы. Но ровно через неделю состояние резко ухудшилось. Батюшке было видение, после чего он вызвал всех в два часа ночи и начал всем говорить:

"Я буду умирать, но не бойтесь, не пугайтесь. Моя совесть чиста перед всеми. Ни одна душа не может упрекнуть, что я чем-то соблазнил. Я с крыши могу кричать, что учил только науке о спасении. Моя наука была только о Вечной Вечности, и сколько было сил, умения и знания, я преподносил каждой душе, которая встречалась со мной.

Ни в коем случае не осуждайте их, они не знают этого богатства, этого неисчерпаемого богатства, что мы удостоились быть чести быть Православными, а не еретиками.

Наш триумф — СМИРЕНИЕ! Рядом с ним ничего нельзя поставить, кроме смирения, плача.

Надо помнить, что основной залог нашего спасения — только мы сами. Чужая жизнь нас не касается. Как хотят! Их извинять, их оправдывать, их всегда помнить — что они бедные люди, никем не наученные, да?

Никому не делайте зла. Это мерка Христа. Помните, что мерка любви к людям — это мерка любви к себе. Никому не делайте зла.

Кто не будет исполнять моего келейного правила, которым я связал, — он не спасется.

Если сердце в себя, как губка, не восприняло все законы смирения, кротости, послушания, тот никогда радости не увидит. Когда ты священник на приходе, где люди страдают, требуют помощи и утешения, защиты и ограждения, — для этого нужно монашество. Вне монашества невозможно помочь!

Какое наше счастье, что у нас с вами есть Сама Пречистая, Сама Ходатаица — и со Святителем Чудотворцем Николаем, со св. Апостолами, мучениками, преподобными и богоносными отцами Церкви! И Сергием и Серафимом Саровским! И они как раз несомненно испрашивают прощения у Божией Матери"

"Довольно ему скитаться на земле", — они задали вопрос: "Как же Пречистая на это смотрит?" Получили ответ: "Он еще не готов, он еще не покаялся, и ему надо много каяться, тогда мы его отпустим из этой временной жизни в Вечную Вечность". В рамках строго Православного Устава, Православного учения о спасении, то есть смирения, кротости, долготерпения, благостности, целомудрия, веселия, чистоты, милосердия, радования — это любовь к окружающим нас. Но она никогда нас не может оставить, если это есть озарение от Духа Святаго!

Поэтому первая забота ваша должна быть о молитве. — Молитва неспешная, покаянная, плачущая, от духа сокрушенна и смиренна — залог вечного спасения. Кто не знает молитвы Божией Матери, тот не знает, значит, основы вечного спасения".

После этой ночи Батюшка велел всех известить, чтобы приходили с ним проститься. С утра до часа ночи Батюшка всех принимал, говоря каждому лично напутственное слово, прощальное, последнее. Каждый подходил, имея к Старцу великую любовь, никто не посмел показать свою боль — боль разлуки, а спокойно, настроясь мирно, подходили, спокойно выслушивали последние наставления и получали последнее благословение. К этому все подготавливали себя — кто заранее выплачется, кто принимал сердечные капли, кто молился, прося у Божией Матери подкрепления. И, конечно, уже после Батюшки, выйдя от него, все рыдали, кто в коридоре, кто на кухне, — все плакали вдоволь, у каждого было такое состояние, будто вырвали живым его сердце, предчувствовали свое сиротство

Через два дня ночью Батюшка опять созвал всех. Опять говорил о своем отходе. Опять умолял, чтобы особо о нем не плакали, подумали бы о нем, о его Вечной Вечности, напоминая себе о том, что если ему будет хорошо, то и им тоже: "Набрались бы мужества и в минуты отхода читали бы молитвы. Сюда подойдет полк бесов. Читайте все! —

"Достойно есть, яко воистину";

"Радуйся, Благодатная, Богородице Дева";

"Правило веры и образ кротости";

Акафист Благовещению;

"Небесных воинств Архистратиже". —

Не забудьте все это читать, а как увидите, что я уже отошел, положите меня на пол, на голые доски, а сверху покройте белой простыней. Монаху положено некоторое время пролежать на голых досках. После всего только положите на стол для облачения.

Погребите меня с Вашим родителем рядышком! Это старец говорил сестрам, в доме у которых жил в последние годы. Их покойный отец был иерей Виктор.

"По мне — Псалтырь, а священники пусть читают Евангелие, после каждого зачала: "Упокой душу раба Твоего... Тебе послужившего".

Больше засылок за упокой на Кавказ, в Крым, Евпаторию. Мобилизуйте все адреса, где могут хоть один раз помянуть имя этого негодного человека, не гнушайтесь. Ночи на спите, составляйте адреса.

Богоугодное спасение — чтение поминания по умершим только тогда, когда он в полном мире и согласии умер, предстал Богу на суд. Во-вторых, если за ним не числится ничего чужого и смертного. И частица, которую священник кладет на дискос, она только бывает мирная, радостная, тихая — это и есть извещение наше, что он уже в числе оправданных".

После больницы в течение двух недель Батюшка ежедневно исповедовался и причащался. Незадолго до кончины его посетил архиерей.

24 августа в 10 часов состояние Батюшка резко ухудшилось, а в 13 часов стало ему совсем плохо, он затребовал "скорую". "Скорая" приехала, врачи на него посмотрели как на безнадежного, вызвали "скорую реанимационную". Реанимационная возилась 2 часа, оказалось, что у Батюшки отек легких. Делали прокол, установили капельницу. Сделали все, что могли, потом врачи вышли и объявили, что если вам нужно делать какие-нибудь дела, делайте.

Батюшка уже не говорил, а только кивком головы выражал свое согласие или отказ. Среди посетителей оказался священник. Он при врачах стал читать Акафист Божией Матери, После Акафиста Батюшку причастил. Батюшка неспешно проглотил Св.Причастие. Когда же священник поднес крест, то сделал усилие рукой, чтобы перекреститься, но не смог, и губами коснулся креста.

Священник стал читать канон на исход души. В левую руку Батюшке дали зажженную свечу, а в правую постригальный крест. На восьмой песне Канона Батюшка три раза раздельно вздохнул — и больше уже не дышал.

Священник дочитал Канон, убедившись, что старец отошел, сняли с кровати его тело и положили на пол, по завещанию Батюшки. Это было в 16 часов 20 минут 24 августа 1979 года, в пятницу.

Священник надел на Батюшку орачицу под простыней, не обнажая его, и тело положили на стол. Была отслужена первая панихида.

В 8 часов вечера прибыл из Троице-Сергиевой Лавры иеромонах и иеродиакон и облачили Батюшку, по облачении была совершена панихида.

В 24 часа прибывшим иереем была совершена третья панихида.

В 6 часов утра другим прибывшим иереем была совершена еще одна панихида.

Перед выносом в церковь Николы в Кузнецах, что в Вешняковском переулке, вновь отслужил панихиду еще один священник.

Отпевали Батюшку его духовные чада-священники. Регентом хора тоже была его духовная дочь. Пели его духовные чада и семинаристы из Лавры.

После отпевания Батюшку обнесли вокруг церкви под колокольный звон, с пением "Святый Боже". Дорожки были усыпаны цветами. Почему отпевали именно здесь? — Последние годы своей жизни Батюшка посещал только этот храм. Во все памятные даты его здесь совершали панихиды.

Из храма все поехали на кладбище.

На 9-й день приехал протоиерей, духовное чадо Старца со времен Мордовии. Была большая панихида в церкви, оттуда поехали на кладбище, где снова отслужили панихиду, пел хор. Затем поминали Батюшку на квартире, где он провел последние годы.

20-й день тоже отмечали. Отмечали, конечно, и сороковой день, была заказная литургия, панихида в церкви, и после, на кладбище, снова панихида.

Святейший Патриарх Пимен внимательно следил за поминовением Батюшки, чтобы ничего не было упущено.

...Вот уже несколько лет нет Батюшки. А память о нем незабываема. Всегда чтутся дни его памяти на кладбище, у могилки, там устраивается и поминальная трапеза. Чтут память Батюшки его духовные чада и в Сергиевом Посаде и в других городах. Батюшка остается с нами.

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О БАТЮШКЕ

* * *

Скончалась в больнице одна из новых московских духовных чад старца Сампсона. И только на третий год после кончины она явилась Батюшке. Он рассказывал: "Вошла она ко мне, волосы подстрижены, без платка, с раскрытой головой, помолилась на святой угол и сказала: "Вы узнаете меня?" — Я ответил: "Да". — "Сорок дней уже прошло, а я все прохожу мытарства. Меня отпустили Вам сказать: "Все, что я исповедовала Вам, мне отпущено, но мне осталось еще давать отчет по десяти табличкам".

Показала эти таблички, но язык мне оказался незнакомым, от меня было скрыто, за какие грехи она задержана. Я спрашиваю: "А разве сорокоусты Тебе не помогли?"

Она отвечала: "Помогли".

Опять я ее спрашиваю: "Сколько же времени еще Тебе придется проходить мытарства?" — Лет десять. Я не одна пришла. Я пришла сюда в сопровождении мытаря". — "Почему же его так величаешь?" — "Иначе они оскорбляются и будут наказывать".

Батюшка после этого усугубил молитву, и вскоре она опять явилась ему сияющая.

Одному чаду Батюшка говорил за 20 лет до своей кончины: "Запомни 24-е число". А когда Батюшка скончался, только тогда она догадалась, почему он сказал: 24-е число.

* * *

Одну свою духовную дочь Батюшка благословил продать дом и купить другой в Печерах, чтобы она свои хозяйские дела бросила, а только молилась и ходила в Церковь. Она все так и исполнила. Но однажды не вытерпела, сделала две грядки, посадила лук, зелень — и ждет урожая. Через две недели у нее все сгнило. Она пришла к Батюшке и рассказала об этом, а он смотрел на нее только и улыбался.

* * *

В дни больших скорбей и гонений Батюшка взял чадо, чтобы укрыть от общения с некоторыми людьми, когда они приехали на место, то по обстоятельствам она была в смущении, нужна ли ее помощь. Под утро был ей сон — огромное, очень светлое поле с особым ароматом в воздухе. Она совершенно умиротворилась. И был слышен отроческий голос, который читал условия, как сохранить молитву: не осуждать никого, плохого ни о ком не говорить, не якать, не оскорблять входящего Судию. И тут же — стук в дверь, и Батюшка говорит: "Кумушки-голубушки, пора вставать!"

* * *

Однажды на перроне подходит к Батюшке один пьяница и просит: "Батя, подай копеечку". Батюшка вынимает из кошелька 25 рублей и отдает ему. Тот так обрадовался — не ожидал такого подарка, не знал, как и благодарить. Батюшка отвечал: "На здоровье, на здоровье". Когда он ушел, сопровождающие и говорят: "Зачем же Вы столько дали, все равно он пропьет". А Батюшка ответил: "Пусть порадуется, ему осталось совсем немного жить, на его лице уже печаль смерти".

* * *

Одна из Батюшкиных чад была под судом. Обвинение было очень серьезным, и много показаний подтверждало его. Но когда во время судебного процесса обвинитель произносил речь, он не мог и двух слов связать, стал заикаться. А обвиняемая очень гладко, внушительно доказывала свою невиновность. Судья обвинителя не слушал, а слушал только ее. Суд решил в ее пользу. Батюшка встретил ее со словами: "Такой зверь, и стал нем".

* * *

Батюшка на досуге любил играть с котятами, особенно после долгих исповедей. Он говорил: "Как я устаю от людей! Какие люди бывают коварные. Вот котята меня отвлекают от этого тяжелого душевного состояния. Какие они незлобные, чистые. А вырастут, уже эта невинность уйдет". Он с ними умел разговаривать. Когда котята играли где-то, Батюшка обращался к кошке: "Муха, где твой Клоп?" И она понимала, сразу бежала разыскивать своего котенка, вытаскивала его из-под шкафа или из-под кровати и приносила Батюшке, а когда Батюшка ел, то все котята собирались около него. Он их кормил — отщипнет кусочек ржаного хлеба и даст им, они ели из его рук и так умно смотрели на него.

Однажды котята играли, и один из них попал между дверьми. Пищит, визжит и не может подняться на ноги. Батюшка подошел, стал его гладить, будто с ним играет. Через несколько минут котенок побежал играючи. Одна из присутствующих при этом воскликнула: "Ой, Батюшка исцелил котенка!" На это Батюшка строго сказал: "Это вслух не говорят. Неудобно даже слышать, уши режет".

* * *

Один монах зашел к Батюшке, а своего больного друга оставил сидеть в сквере. Батюшка во время беседы прерывает разговор: "На сегодня достаточно, беги скорее, а то твой друг уже уходит". Больной встречает его грозно: "Ты что так долго? Еще минута, и я бы ушел!".

* * *

Батюшка всегда старался прятать свои духовные дарования. И делал так: посылал бесноватых отчитываться к своему духовному чаду протоиерею. Во время отчитывания бес выходил с криком: "О, злой старик, о, злодей! О, старик, я тебе покажу!" — Протоиерей был как ширма, за которой молился Батюшка.

* * *

"Одна из духовных чад Батюшки, узнав Батюшку лишь в Москве, редко посещала его и еще к нему не привыкла. Она рассказывала, что с ней был такой случай: "Сижу за столом и не могу отогнать назойливые мысли: "Уйду, не буду сидеть, вот и уйду! Что я сижу здесь?" И уже хотела встать и уйти. Но в этот момент Батюшка встает, подходит ко мне и как стукнет меня по левому плечу — и я сразу протрезвела от своих мыслей. И так мне стало легко, легко. Батюшка мне говорит: "Сидел и шептал тебе на ухо, а он много наговорит и нашепчет. А мы его слушаем". Она все вопросы с Батюшкой разрешила и получила такую легкость!

* * *

Пришла к Батюшке. Смотрю на него, и у меня была такая безмерная радость, что никак не могла оставить свою улыбку, стою и улыбаюсь, даже не могла говорить.

Батюшка щелчком по плечу ударил и говорит: "Когда слишком бывает радостно, ты тоже мне говори". Я сразу же стала нормально разговаривать, и куда мой смех ушел!

Мы с племянником пришли к Батюшке. Батюшка с ним долго разговаривал, после беседы, взяв благословение, пошли домой. Дорогой племянник оглянулся и мне шепчет: "Смотри, нас Батюшка провожает", но я Батюшку не видела.

Через две недели пришли к Батюшке опять. Здесь он и говорит мне: "В прошлый раз, когда вы ушли, долго смотрел вам вслед и думал, что же мне с племянником сделать: оставить его или проводить в Вечность?" Причину Батюшка не объяснил. Вот почему мой племянник видел Батюшку, а я нет".

* * *

Одна старушка, Акулина, со слезами и с любовью рассказывала о Батюшке: "Знала его лет десять. Подходила к нему только в церкви. Несколько лет назад я сломала руку. Меня положили в больницу, наложили гипс от локтя до кисти, а сломана рука была в предплечье. Вот я лежу месяц, а рука не поправляется, но еще больше стала болеть. Кость вышла из плечевого сустава и болталась как хотела. На меня врачи не обращали внимания. За мной ухаживала соседка по кровати.

Лежу и плачу: что мне делать? Боль невыносимая. Однажды (я была в дремоте) ночью приходит ко мне Батюшка. Я, увидев его, спрашиваю: "Батюшка, а как же Вы прошли, кто Вас пропустил?"

Он ответил: "Я пришел тебе помочь. Ты не плачь. У тебя рука поправится, и еще будешь даже работать. И соседка твоя пусть не боится делать операцию. Ей тоже будет хорошо." Батюшка ушел.

Соседка меня спрашивает: "С кем ты разговаривала? Я слышала твой голос и мужской голос". Она ничего не видела, только слышала голоса, я соседке говорила: "Не бойся делать операцию, у тебя будет все хорошо", — и действительно, операция прошла благополучно, и скоро она выписалась.

На следующее утро приходит целая группа врачей во главе с неизвестным доктором — высоким, молодым, строгим. Войдя в палату, он сразу же спросил: "Где у вас больная?"

А все в палате переглядываются в недоумении — мы все больные. А он очень настойчиво: "Где же у вас больная?!" И вдруг подходит ко мне, садится на край кровати и начинает кричать, ругать врачей: "Что за безобразие! Почему больная в таком состоянии?! Где уход, как вы лечите?!" А все остальные больничные врачи в испуге молчали.

Он вязл мою больную руку, дернул три раза, и кость стала на место. Наложили гипс. И все врачи ушли. С этого времени моя рука стала поправляться. Вскоре я выписалась, и вот уже работаю.

Все в палате меня спрашивали: "Откуда взяла такого врача? Откуда он?" Но врача этого потом никто и нигде не видел. Это было в 1976 году, когда Батюшка еще был жив."

* * *

Батюшке пришлось провожать в Вечность одного профессора. Ему было 80 лет. Он совсем занемог и попросил священника. Привезли к нему Батюшку. В церкви профессор за всю свою жизнь ни разу не был. Так жил бессмысленно, изучал науку, писал труды. Был беспартийный.

Первый раз Батюшка с ним беседовал пять часов. Он понятия не имел, что есть невидимый мир, что есть Ангелы света и ангелы тьмы, и вот в течение пяти часов Батюшка все объяснял. Тот понял и ужаснулся, как же он бесстрашно жил. На прощанье батюшка сказал ему: "Ты не умрешь, пока не принесешь покаяние за всю свою жизнь. Вот и готовь исповедь, а через две недели приду, исповедую и причащу". На этом они и расстались.

Через две недели Батюшка приходит, его исповедует, причащает, и он блаженно умирает.

Батюшку спросили — как же так, всю жизнь не ходил в церковь, и такая светлая кончина?

Батюшка ответил: "И только за то, что он был беспартийным, и за то, что никому не делал зла, был сердцем добрый. Жил бессмысленно, не думал, что надо умирать и что надо ответ держать пред Хозяином Жизни и смерти. А Господь и пощадил его".

* * *

Одна из сестер бывала у Батюшки очень редко. Приехала к нему на дачу. А когда уходила, спрашивает его: "Батюшка, когда еще Вас увижу?" Он ответил: 26 августа в Николо-Кузнецах". Ей показался странным такой ответ. Но вот через три года наступила эта дата — 26 августа, день отпевания Батюшки, отпевали его именно в храме Николы в Кузнецах.

* * *

Во вторник 21 августа я была у Батюшки. Увидев его, я сама не своя, говорю: "Ой, Батюшка, Вы наверное, умрете!" Он успокоил меня: "Нет, сейчас я не умру, я еще из скита никого не проводил!" 22 августа вечером в скиту умерла монахиня Людмила, а Батюшка умер 24 августа.

* * *

Батюшка, когда вызвал ночью всех, чтобы объявить, что скоро отойдет от нас, в это время была у него в гостях одна молодая женщина. Она тоже подошла, чтобы Батюшка ее благословил. Батюшка благословил и, не спуская с нее глаз, говорил: "Всему есть мера, дета! Всему есть грань, всему есть норма. Не надо чрезмерно так любить! Это даже погрешительно, так жертвовать собой, да и зачем?.." и очень многое другое говорил о ее жизни, у нее только ручьями лились слезы, и в конце концов она не вынесла и быстро выбежала от Батюшки, испугавшись, что может случиться какое-то несчастье.

Действительно, она очень любила мужа, чрезмерно. Ежедневно, вставая чуть свет, гладила ему свежее белье и аккуратно складывала около подушки. Она отдавала ему свое сердце как маленькому ребенку.

* * *

Одна из духовных чад после смерти Батюшки в его дни всегда делала помин в своем городе, созывая своих друзей. Явившись во сне, Батюшка дал ей наставления:

1. У людей время не отнимай и свое время не прожигай. Каждая минута должна быть посвящена служению Господу, так как этим временем покупается Вечность.

2. Повиноваться мне беспрекословно, служить людям, а мыслью быть с Господом. Я есть проводник Божией воли.

3. Ты думаешь умилостивить меня поминками, напрасно так думала. Требую строгого исполнения всех правил и взятых обещаний.

4. Вся душа твоя нараспашку! Все душевные движения надо прятать от всех. Имей собранность и сердце очисти от всякой скверны, чтобы стяжать духа Святаго в сердце своем.

5. Назад возврата нет. Будь тверда в каждом духовном деле, ежеминутно мыслью, словом и делом служить только Господу".

* * *

Один священник иногда любил выпить, особенно в праздничные дни, и даже иногда покуривал. Однажды в Праздник Церковный он выпил, вышел во двор и закурил, прячась от хозяйки, чтобы она не ворчала на него. И вдруг в яве предстал пред ним Батюшка и говорит ему: "Много видел я священников разных, но таких, как ты, мое чадо Леонид, я еще не видел, да еще с горящей сигаретой"... Хмель сразу прошел, как будто обдали его ледяной водой. С тех пор стал жить трезво.

Закончилось жизнеописание Батюшки. Невозможно забыть слова, однажды им высказанные: "Я вам раскрываю только одну восьмую часть тайны духовной жизни, больше вы не вынесете".

На протяжении всей жизни старца Сампсона ему покровительствовал преподобный Серафим Саровский, который шесть раз являлся Батюшке и духовное родство с которым Батюшка ощущал особенно.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

"Господи, во свете Твоем узрим Свет".

(Великое славословие)

Закончилась земная жизнь Батюшки, украшенная, как драгоценными камнями, высокими подвигами и благодатными дарованиями исцеления, прозорливости, старчествования. Окидывая взглядом всю его необычную, очень многосложную, святую подвижническую жизнь, мы замечаем, что основная черта его духовного облика — исцелять от грехов и страстей сердце человеческое, то есть делать сердце христианским, способным воспринимать благодать Духа Святаго. В этом была вся его жизнь, вся суть — работа над сердцем.

Кто хотя бы однажды в жизни встречался с Батюшкой, в том навсегда запечатлевался духовный облик его, и человек понимал всю силу благодати Батюшки. Он не был ни суровым монахом-отшельником, ни жестким обличителем человеческих недостатков и немощей, ни отвлеченным богословом. Он был сама живая любовь, умевшая встать в непосредственную близость со всякой скорбящей душой, взять на себя все ее немощи и скорби, согреть, утешить и воззвать ее к новой, обновленной, чистой жизни. И потому-то он стал для очень многих духовных врачом и притягивал к себе не только простолюдинов, но и людей образованных, искавших в нем учителя жизни, который указывал путь к истинному счастью души — знать и любить Бога.

На почве нашей Русской Православной Церкви и в наше время вырастают такие дивные старцы, как отец Кукша Почаевский, отец Серафим Белгородский, отец Таврион в Рижской пустыни, наш отец Сампсон и многие, многие другие. Они являются средоточием подвига старчества XX века.

Находясь в бренной плоти, они были Храмом Живаго Бога и Дух Божий жил в них. Сила их Благодати ограждала и ныне ограждает от всех ложных путей и хранит в чистоте наше Православие по апостольским преданиям.

Да будет вечная и благодатная память в русском народе о старце Сампсоне как чудесном явлении в наше время! Великая радость в том, что наша Восточная Греко-Вселенская Кафолическая Православная вера взращивает и ныне дивных людей, которые освещают нам путь веры в чистоте Православия.

Пожелаем, чтобы этот дух великой веры, святой простоты и искреннего братолюбия, которым был проникнут Батюшка, как и его великие наставники, не оскудевая, ярко горел среди верующих, чтобы они, напоенные этим духом, являлись бы истинными христианами.

Да будет вечная и благодарная память в русском народе о Старце Сампсоне! Аминь и Богу Нашему Слава.

Храм святителя Спиридона Тримифунтского,
Челябинской епархии, Московской Патриархии, Русской Православной Церкви
456905, РФ, Челябинская область, Саткинский район, пос. Межевой, ул. Карла Маркса, 5 "б"
Тел. 8 35161 74751           hramsatka@narod.ru